read_book
Более 7000 книг и свыше 500 авторов. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

Литература
РАЗДЕЛЫ БИБЛИОТЕКИ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ КНИГ

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ АВТОРОВ

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Поиск по фамилии автора:

ЭТО ИНТЕРЕСНО

Ðåéòèíã@Mail.ru liveinternet.ru: ïîêàçàíî ÷èñëî ïðîñìîòðîâ è ïîñåòèòåëåé çà 24 ÷àñà ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ
По всем вопросам писать на allbooks2004(собака)gmail.com


Они спустились вниз. Студиозусы, выпив все, что оставалось на корабле, с шумом и гамом паковали вещи.
– Куда вы теперь, уважаемые господа? – поинтересовался Жак у еле держащегося на ногах, но по-прежнему неунывающего ломбардца.
– Мы – в Палермо, – ответил Николо Каранзано. – Император Фридрих недавно открыл там академию и пригласил всех желающих учиться сарацинским наукам. А у батюшки – прямые поставки из Дамаска. Он как узнал, что там можно задешево арабскому языку научиться, так немедля и выслал рекомендательное письмо, с которым меня и еще четырнадцать лучших философов там примут на дальнейшее обучение.
Робер увязал мешок, закинул его на плечи, выпрямился и посмотрел снизу вверх на Жака:
– Ну что, будем прощаться, пейзанин?
– Выходит, что так, – ответил Жак.
– А может, ты со мной? Вдвоем все же легче.
– А что я буду делать на Сицилии? Сражаться не умею, языков не знаю. А может, ты со мной поплывешь до Акры?
– Никак не выйдет, – вздохнул Робер. – Бог с ним, что денег в обрез. Но в Мессине сейчас как раз формируются отряды крестоносцев. Тут я точно поступлю на службу, а вЗаморье неизвестно еще, какие дела творятся. Как по мне – уж лучше туда под чьим-то знаменем приплывать.
– Ну, как знаешь, приятель, – тяжело вздохнул Жак. – Может, и свидимся на Святой Земле!..
Они расстались на сходнях. Де Мерлан хлопнул Жака по плечу и, не оборачиваясь, зашагал в направлении портовых ворот. Кожаные ножны били его по бедру. Жак вернулся в трюм, пожевал безвкусное вяленое мясо и отхлебнул из фляги. На душе было пусто. Он дождался вечера, побродил по опустевшей палубе, вернулся на место, долго ворочался на сене и наконец заснул.
Утром трюм «Акилы» начал заполняться новыми путниками. На месте студиозусов, потеснив монахов, обосновались два десятка угрюмых тосканских арбалетчиков, остальные места заняли калабрийские бургеры, а на месте, которое занимал Робер, устроился чернявый сицилиец с бегающими мышиными глазами. Вновь появившиеся пилигримы еще не испытали всех прелестей морской болезни, а потому живо интересовались, когда же наконец отплытие.
– Ну что, скоро отходим?
– Да вот, вроде сказали, что сейчас последняя шлюпка из города вернется, и будут парус поднимать.
И вправду, вскоре о борт стукнуло дерево, раздался скрип ворота, затем зычные, передаваемые эстафетой с кормы на нос команды, и за переборкой послышалось ставшее уже привычным журчание воды, которую рассекал нос корабля.
Жак покосился на нового соседа, подтянул ноги, обхватил их руками и положил голову на колени. Впереди был дальний, полный неведомых опасностей путь, а что его ожидало в Святой Земле, знал один лишь Господь Бог.
– Сюда, сюда, многоуважаемый сир! – неожиданно раздался откуда-то сверху голос достопочтенного помощника капитана. – Не извольте беспокоиться, все сделаем в наилучшем виде! Только вы уж, будьте любезны, на сей раз воздержитесь от рукоприкладства.
У Жака полезли на лоб глаза. Топая по палубе запыленными сапогами, из-за центральной колонны в сопровождении мэтра Понше появился собственной персоной благородный рыцарь сир Робер де Мерлан.
– Уважаемый, произошла ошибка! – обратился Понше к сицилийцу, молитвенно складывая ладони и при этом косясь на чуть не лопающегося от самодовольства рыцаря. – Это место принадлежит не вам, а вот этому господину! Ошибка, ошибка нашей гильдии, и мы ее немедленно исправим! Прошу вас, достопочтенный, перейдите в носовой трюм. Тамдля вас приготовлено более удобное и, главное, намного более спокойное место!
Сицилиец засверкал мышиными глазами и вскочил с места. Но увещевания мэтра Понше, а скорее всего, грозно топорщащиеся усы сира Робера оказались столь убедительными аргументами, что несостоявшийся сосед Жака, недовольно бурча себе под нос какие-то проклятия, собрался и ушел в сопровождении помощника капитана.
– Ты что, передумал оставаться? – спросил виллан. Трудно было сказать, чего больше было у него в голосе – искренней радости или не менее искреннего удивления.
– Если бы передумал… – коротко ответил де Мерлан, глядя куда-то в сторону. – Тебя одного здесь убьют. Вот этого прощелыгу, – Робер кивнул головой на удаляющегося сицилийца, – я видел на улице рядом с портшезом хозяйки убитых копейщиков. Он сперва толокся в ее свите, а потом чуть не бегом припустил в порт. Ясное дело, что приметили они нас с тобой и теперь не оставят в покое. Вот я и купил место до Акры да этому бездельнику Понше, который благородного рыцаря от виллана отличить не может, приказал, чтобы он меня на старое место определил.
– Значит, снова вместе? – спросил Жак. Лицо его осветила улыбка.
– Вроде бы так, – ответил Робер. – Только учти, я за проезд выложил этим исчадиям ада все, что было, до последнего су. Так что денег у меня больше нет.
– Ну, с этим мы как-нибудь справимся, – ответил Жак и снова улыбнулся.
Шум воды за бортом усилился. Капитан Турстан отдал команду, матросы развернули парус, рулевые налегли на весла, и «Акила» устремился в Сицилийский пролив.
Глава третья,
которая рассказывает о том, при каких обстоятельствах
принимаются порой крестоносные обеты
На борту нефа «Акила», Мессина – Родос.
1227 г. от Р.Х., понедельник после Светлой седмицы
– первая суббота мая (19 апреля – 1 мая)
«Акила» и «Фалько», а вместе с ними несколько кораблей, одновременно вышедших из Мессины, приближались к острову Корфу – главному перекрестку Средиземного моря. Снедавних пор плавание у греческих берегов стало относительно безопасным – пять лет назад венецианцы отбили остров у греков, тем самым замкнув цепь удобных и хорошо защищенных портов, тянущуюся через Адриатику от города Лагун до отвоеванного у тех же греков Константинополя. Теперь залив Кассиопи, находящийся под охраной венецианского форта, служил местом сбора кораблей, идущих из Мессины, Венеции и Задара в Византию и Святую Землю.
За три дня, проведенных в пути, жизнь на борту снова вошла в привычную колею. Правда, новые соседи, тосканские арбалетчики, оказались не так устойчивы к качке, как отбывшие в Палермо парижские студиозусы. Что здесь сыграло роль – то ли бравые воины-крестоносцы были не столь искушены в непростом искусстве винопития, то ли Ионическое море оказалось гораздо более беспокойным и волнистым, – трудно сказать. Но не прошло и суток, и они, все как один сраженные коварной морской болезнью, присоединились к крестьянам, монахам и горожанам и теперь валялись вповалку, даже не пытаясь сохранить остатки воинского достоинства.
Испытывая искреннее сочувствие ко всем попутчикам, Жак и Робер в ожидании, когда же наконец появится земля, прогуливались по палубе. Правда, был один человек, чьи страдания доставляли им плохо скрываемую радость, – подосланный сицилиец, к счастью для друзей, оказался человеком вполне сухопутным. Еще позавчера, едва марсельский неф выбрался из пролива на простор морской волны, этот то ли шпион, то ли убийца пронесся мимо Жака с выпученными глазами, крепко зажимая ладонями рот, свесился через борт и начал, содрогаясь, приносить жертву морским богам. В таком состоянии он находился почти все время, ему было явно не до исполнения возложенной миссии, и приятели сочли его совершенно безопасным. Во всяком случае, до длительной стоянки в спокойной, укрытой от ветра гавани. Справедливо рассудив, что если уж им дана отсрочка, то грех ею не воспользоваться, они проводили время в созерцании морских просторов, кормлении чаек и бакланов, а также в беседе, которая, как известно, скрашивает монотонные часы дальних путешествий порой даже лучше, чем бочонок доброго вина. Беседы эти в основном заключались в том, что Робер, как любой благородный сеньор, ведущий свою родословную еще с первых Меровингов, потчевал Жака историями и легендами своего дома.
– Мой род получил сеньорию Мерлан как вассальное владение двести лет назад, от первого графа де Ретель, – важно встопорщив усы, вещал достославный рыцарь. – Тогда это был большой и очень богатый фьеф,[9]который позволял моим предкам ставить под знамя и десять-пятнадцать конников, и не меньше полусотни пехоты.
Как утверждает родовое предание, Мерланы отличались не только одной лишь воинской доблестью, но также оказались и рачительными хозяевами. И как только арденнские графства смогли обезопасить своих крестьян от нескончаемых норманнских грабежей, мерланские фьефы стали приносить нешуточные доходы. Но это продолжалось недолго.Наши сюзерены быстро сообразили, что леса и поля сеньории Мерлан, будучи включенными в их родовой домен, принесут несоизмеримо больше, чем те три конных рыцаря и десять пехотинцев, которые должны нести вассальную службу по сорок дней в году согласно наследственной хартии, которую первый граф де Ретель, сир Манасье, выдал первому сеньору де Мерлану.
С завоеванием Иерусалима род де Ретелей возвысился. Старший сын тогдашнего графа Гуго, Балдуин де Борк, после призыва папы Урбана принял крест, отправился в СвятуюЗемлю, стал графом Эдессы, а затем был коронован под именем Балдуина Второго. Старый граф был с сыном не в ладах, родством не кичился и вассалов не прижимал. Но послеего смерти сестра иерусалимского короля Балдуина с муженьком, шателеном Витри, который был ее моложе на одиннадцать лет, ощутили себя чуть ли не наследственными монархами и объявили Мерланам самую настоящую войну.
К счастью, а может, к несчастью для моих предков, земли Мерлан испокон веку граничат с владениями архиепископа Реймса – а это, как понимаешь, самый влиятельный в Иль-де-Франсе диоцез.[10]В его кафедральном соборе еще со времен Меровингов и до наших дней коронуются все франкские короли. Вот мои предки и начали прибегать к защите церкви, отписывая понемногу в завещаниях из любви к Господу то лесок, то лужок, то поле. А в благодарность реймские архиепископы сдерживали аппетиты ненасытных арденнцев, которые, породнившись с влиятельным родом Витри, совсем обнаглели и не считались более ни с кем.
Правда, графы последующих поколений оказались намного хитрее. Не желая проливать кровь в усобицах и боясь подвергнуться интердикту за притеснения Мерланов, они начали прибирать к рукам наши земли, навязывая девицам де Мерлан в мужья своих младших сыновей. Короче, о чем тут говорить – к тому времени как я появился на свет пожалованная хартия превратилась в ничего не значащую бумажку, а мой отец был владетельным сеньором крошечного кольчужного фьефа, который состоял из торфяного болота, заливного луга, донжона с небольшой усадьбой да половины ветряной мельницы.
Кстати, вторую половину злосчастной мельницы еще мой дед пожаловал на свою голову ордену тамплиеров. Они в наших местах – что в Шампани, что в Арденнах – имеют несчетное число маноров,[11]многим графам позавидовать впору…
– Я об этом знаю, – поддакнул Жак. – В аббатстве, где я обучался грамоте, был список хроник Арнульфа, патриарха Иерусалимского. Там говорится, что после Собора в Труа, когда был учрежден орден Храма, архиепископ Реймса оказал ему покровительство и сделал всех без исключения тамплиеров прихожанами своего кафедрального собора. Патриарх сокрушается, что все магистры ордена заносятся в поминальную книгу Реймса и не причащаются у прелатов Святой Земли…
– Не знаю, что там творится в поминальных книгах, и очень надеюсь в ближайшее время туда не попасть, – гнул свое Робер, – но живые храмовники, поверь уж мне на слово, что в Труа, что в Ретеле очень шустры.
Моя мать, младшая дочь графа Гуго де Ретеля, умерла при родах, и первые четыре года жизни меня воспитывал отец. Едва посадив меня на коня, он во время знаменитого турнира в Арденнах в замке Эккри вместе с другими нобилями и рыцарями принял крест и отправился в Святую Землю, чтобы отвоевать у сарацин Гроб Господень.Яже остался на попечении графа Гуго. Там, в замке дяди, я был сначала пажом, затем оруженосцем.
За семь лет паломничества отец прислал всего три письма В первом он рассказывал, как, прибыв в Венецию в войске Балдуина Фландрского, голодал на острове Лидо, ожидая, когда предводители похода договорятся о перевозке, а затем осаждал город Задар. Потом их войско решило помочь греческому царевичу Алексею избавиться от его дяди,который незаконно захватил власть в Константинополе. Второе письмо написано после того, как Константинополь был захвачен и граф Фландрии, Балдуин, избран новым императором. Там был длинный перечень того, что ему досталось по жребию после дележа добычи. В третьем письме отец рассказывал, что вскоре он возвратится домой с еще более богатыми трофеями.
Но вместо отца и трофеев в замок Ретель пришла весть о том, что император Балдуин в битве с болгарами при Адрианополе был разгромлен и то ли погиб, то ли попал в плен. Отец хвастался в последнем письме, что входил в его свиту, так что, по всей вероятности, он так или иначе разделил судьбу своего господина. Выждав положенные три года, по истечении которых человека, пропавшегобезвести, объявляют покойным, дядя Гуго лично опоясал меня рыцарским поясом и принял от меня оммаж.[12]С тех пор где я только не побывал…
– А как же ты, сир Робер, имея собственный фьеф, оказался среди паломников, да еще и без гроша в кармане? – искренне удивился Жак.
– Всему виной коварные тамплиеры, – прорычал, шевеля усами, рыцарь и кивнул в сторону носовой башни, где на стрелковой площадке как раз стояли два сержанта с восьмиконечными крестами на плащах и о чем-то оживленно переговаривались. – Прошлой осенью я вернулся с очередной войны в Мерлан с твердым намерением жениться и остаток жизни прожить в родном донжоне. Слава богу, деньжонок поднакопил.Яуже и крестьян своих научил себя уважать, а то отбились от рук без хозяйского сапога, и девицу вроде присмотрел, но тут все пошло кувырком.
Сразу после Рождества приезжают ко мне тамплиеры местной прецептории и вручают письмо, якобы присланное их эстафетой из Константинополя. Ну, позвал я нашего кюре, чтоб он мне, значит, зачел, что там написано. А как услышал – чуть дара речи не лишился. По письму этому выходило так, что отец заключил с тамошними храмовниками незадолго до смерти соглашение, по которому мерланская усадьба, а также луг и торфяник переходят к ним в управление, взамен на владения где-то неподалеку от каких-то Афин.Владения, правда, если верить бумаге, преизрядные – три полных рыцарских фьефа, но мне-то что с того толку?
Вот, зачитал кюре письмо, я стою, воздух ртом хватаю, словно выуженная рыба, а они мне и говорят, мол, давай, сир, объявляй своим вилланам, что теперь мы будем с них оброк брать, а сам выметайся отсюда подобру-поздорову.
Тут я, конечно, сразу в себя пришел. Завернул их так, что хваленые воины-монахи спасались от меня до самого своего Ассонса, где ихняя прецептория стоит, и так спешили, что чуть лошадей не загнали. Ну, успокоился я, с мельником посовещался и поехал в Ретель на графский суд. Да только тут незадача вышла. Дядюшка, граф Гуго де Ретель, аккурат за два дня до тамплиерского набега богу душу отдал. Это я потом уже понял, что письмо у тамплиеров давно лежало, а приехали они ко мне тогда, когда узнали, что преставился мой благодетель… Короче говоря, теперь в ретельском замке заправлял его сын, а стало быть, мой кузен, тоже Гуго. А нужно сказать, что этот Гуго с самого детства меня терпеть не мог. Вечно мы с ним за что-нибудь дрались – сперва за игрушки, потом за дворовых девок, после за фрейлин… Он, конечно, напрямую мне отказывать не стал – побоялся, барсучья душа, – а, сославшись на траур, завернул меня в Реймс. Тамплиеры, говорит, подчиняются только Его Святейшеству Папе, вот у епископа и ищина них управу.
Делать нечего, поехал я в Реймс. Обратился с жалобой, чин-чинарем. Архиепископ отца крестил, к нашей семье был благосклонен. Как узнал в чем дело – немедля учинил суд. Ох, нет страшнее крючкотворов, чем легисты этих храмовников. И ведь главное, Жак, все у них записано, все пропечатано, все бумажечки подшиты в книги. А уж про законы трепаться – хлебом их не корми. За два часа наговорили столько всякого, что у меня голова разболелась, словно булавой по макушке огрели. И пока я в себя приходил, суд вдруг решил, что я должен либо принять во владение эти вот греческие земли и не чинить тамплиерам препятствий, либо доставить в Реймс письменное подтверждение о смерти отца – так как договор он с тамплиерами заключил пожизненный. Какое там, говорю, подтверждение. Больше двадцати лет прошло, я уже сеньорию унаследовал давным-давно! Да все без толку. Ну а ежели епископский суд решил – тут уж ничего не попишешь.
Вот и остался я без торфяного болота, которое все эти годы в основном меня и кормило, а тут еще в Реймсе, дьявол разрази, на постоялом дворе зацепился с заезжими суконщиками. Сел в кости играть.
– Ну, дальше можешь не рассказывать, – улыбнулся Жак. – Твою невероятную везучесть мне уже пришлось наблюдать в деле.
– Сижу в Реймсе, в кошельке ни сантима, – продолжал Робер, – тамплиеры торопят, мол, давай скорее, выметайся из нашего дома, а в Реймсе и Труа на службу никто не берет. Тут приходит ко мне писец из кафедрального собора и предлагает от имени архиепископа помощь. Принимает меня его преосвященство у себя в кабинете, с глазу на глаз. Долго поет песни про то, каким доблестным крестоносцем был отец, какое это хорошее дело – Святую Землю спасать и прочее в том же духе. Я слушал-слушал – вижу, что, если старику волю дать, так облапошит он меня почище тамплиеров. Грохнул кулаком по столу, так что у него две чернильницы перевернулись, и вопрошаю, мол, прямо скажите, что ко мне за дело. Вот он и предложил мне, как и рыбку съесть, и на оглобле покататься.Япринимаю крест и еду сражаться в Святую Землю, а церковь берет под защиту мои владения и не передает их тамплиерам, пока не вернусь. А там, на Востоке, я сам все выясню и нужные грамоты про гибель родителя справлю. Половина доходов, пока я отсутствую, конечно, идет на богоугодные дела, но зато и деньги на дорогу обещали выдать. Что мне оставалось делать? Принял обет. Говорят, отслужишь сорок ден у какого-нибудь местного нобиля, поклонишься Гробу Господню, получишь у Иерусалимского патриарха цедулу, что, мол, исполнил обет, заедешь в Константинополь – и возвращайся домой. Приедешь весь из себя крестоносец – тамплиеры к сеньории на арбалетный выстрел не подойдут.
– А что же владения, которые получил в Греции твой отец? – заинтересовался Жак. – Ты не собираешься их посетить? Может, они окажутся намного лучше, чем твой нынешний фьеф?
– Да как же мне туда попасть? – удивился Робер. – Где Иерусалим, а где Константинополь… Да и нельзя нарушать крестоносный обет – мигом отлучат от церкви и обдерут как липку. Мне архиепископ, когда самолично деньги из сундука с пожертвованиями на освобождение Святого града в соборе доставал, все как есть расписал, что будет, ежели я в Иерусалиме не побываю…
– А вот тут тебе сказали неправду, – покачал головой грамотный виллан, – еще Его Святейшество, Папа Иннокентий III, издал буллу, которая службу в Греции и Константинополе считает исполнением крестоносного обета. Так что ты можешь спокойно направляться туда, исполнять обет, а заодно и предъявить права на пожалованные земли.
– Выходит, что обманули меня попы? – Лицо Робера де Мерлана исказила ярость. – Ну что же, я им устрою, если вернусь! Так поплыли со мной из Корфу в Грецию, Жак! Ты, я смотрю, человек ученый, вот и поможешь мне там все дела уладить…
– Нет, благородный рыцарь, – вздохнул Жак, – в отличие от тебя я должен посетить именно Иерусалим! Ибо, несмотря на то, что я простой крестьянин, меня заставила взять крест отнюдь не мирная тяжба.
Жак было набрал в легкие воздуху, чтобы начать свой рассказ, но вдруг уставился куда-то через плечо Робера и широко раскрыл глаза. Пока рыцарь сетовал на судьбу, нефподошел к острову, обогнул покрытый деревьями мыс, и перед ними открылся залив Кассиопи.
– В-вот это да! – выдавил он восхищенно, указывая рукой куда-то вдаль.
Де Мерлан проследил за взглядом приятеля и вслед за ним, словно завороженный, замер с отвисшей челюстью.
* * *
Действительно, здесь было чему подивиться. Все водное пространство большого залива представляло собой самый настоящий лес, составленный из бесчисленных корабельных мачт. Трудно было сказать, сколько здесь точно собралось кораблей, но в том, что их здесь несколько сотен, не было ни малейших сомнений. «Акила» опустил парус и медленно, двигаясь по инерции, зашел на рейд.
Все, кто желал добраться до берегов Сирии и Леванта еще до праздника Вознесения Господня, по традиции собирались именно здесь, чтобы, организовав большие конвои, отправиться в рискованное путешествие по капризным и непредсказуемым водам Эгейского моря, опасным не только бесчисленными рифами, но и безжалостными пиратами. Каких только не было здесь кораблей!.. Длинные и узкие, словно стелющиеся над водой галеры – санданумы генуэзских корсар – стояли на якорях вперемежку с пузатыми пизанскими нефами. Многие из этих нефов были так велики, что пассажирам проплывающего мимо «Акилы», чтобы заглянуть к ним на палубу, приходилось задирать подбородки. Были здесь во множестве и корабли крестоносцев – венецианские юиссье, каждый из которых мог перевезти целую армию – пять сотен человек и двести лошадей, и грозные трапезундские дромоны с мощными таранами и двумя рядами весел, и полные грузов, предназначенных для сарацин, вместительные сицилийские тариды. Среди бесчисленных судов Робер разглядел и несколько коггов – стремительных северных кораблей, один из которых так легко обогнал их по пути в Мессину. А уж греческих, франкских и италийских шеландр, занимающихся рыбной ловлей да перевозящих грузы между бесчисленными островами архипелага, на рейде было не меньше, чем листьев в лесу.
Капитан Турстан с огромным трудом отыскал свободное место и бросил якорь неподалеку от большой военно-транспортной галеры. Судя по вымпелам с красными крестами, раздвоенными на концах на манер ласточкиного хвоста, этот корабль принадлежал ордену госпитальеров. Не желая терять времени понапрасну, Турстан приказал спустить шлюпку и, оставив за себя мэтра Понше, отправился в порт, чтобы пополнить запасы пресной воды и вместе с капитаном «Фалько» определиться, с каким конвоем они пойдут дальше, на Родос.
Как только прекратилась качка, из кладовой выбрались две черные крысы. Тамплиерский овес определенно пошел им на пользу – в движениях грызунов уже не ощущалась таголодная стремительность, с которой они прорывались на неф в Марселлосе. Черная шерсть лоснилась на упитанных боках, а ребра просматривались с большим трудом. Попискивая и недовольно шевеля носами, они покрутились, принюхиваясь к щелям в переборках, о чем-то посовещались, а затем, не теряя достоинства, припустили в отсек, где у рачительных рыцарей Храма хранилась лошадиная упряжь.
На палубе уже звучал до боли знакомый голос. Это пришедший в себя после вынужденного многодневного молчания Рыцарь Надежды сзывал паломников, приглашая занять места в прогулочной шеландре, чтобы «всего за четверть денье с человека насладиться красотами здешних мест, осмотреть недавно отстроенный венецианский форт и развалины храма Зевса. А кроме того, посетить деревенский базар, где купцы продадут по очень низким ценам местные товары, а лучшие танцовщики специально для дорогих гостей исполнят знаменитый греческий танец сиртаки».
– А не отправиться ли нам вместе с ними? – почесал в затылке Робер. – Надоел мне этот неф так, что хочется мачту мечом срубить…
– Похоже, подобные мысли появились не только у нас. – Жак толкнул приятеля локтем в бок и быстро увлек его в укрытие.
К Рыцарю Надежды, стоящему у веревочной лестницы, опущенной в шеландру, протягивая медную монету, подошел сицилиец. Судя по землистому цвету лица, он еще не пришел в себя, но тем не менее выказывал решительные намерения совершить развлекательную поездку. Перед тем как начать спуск по лестнице, он бросил внимательный взгляд на палубу и осторожно, словно проверяя сохранность, ощупал небольшой цилиндрический предмет, спрятанный под рубахой.
– Грамоту какую-то на берег везет, – процедил сквозь зубы Робер, – не иначе для своих, чтобы нас перехватили.
– Повезло же нам, сир, что ты с этим портшезом на берегу столкнулся, – прочувствованно произнес Жак, – иначе лежать бы мне на дне Сицилийского пролива еще три ночи назад…
Робер смущенно кивнул и отвернулся в сторону. Ему стыдно было признаться вновь приобретенному другу, что встреча на берегу была отнюдь не везением.
* * *
Дело в том, что еще на стоянке в Неаполе, а стало быть, за день до ночной стычки, произошло событие, которое настоятель часовни в Мерлане, преподобный отец Мишель из Горби, принимая у шевалье де Мерлана исповедь, определенно бы назвал судьбоносным.
Тогда Робер прогуливался по палубе, время от времени бросая косые взгляды на жирующую знать. Там, рядом с шатрами, вокруг которых метались лакеи, рассматривая живописные италийские берега, стояла та самая загадочная дама. Ее укрывал неизменный шелковый платок. «Поглядеть бы на ее лицо», – вздохнул де Мерлан. Словно вняв его просьбе, неожиданно налетевший порыв ветра дунул в усы доблестного рыцаря, пронесся вперед, налетел на незнакомку, надул, словно парус, ее платок и, уносясь обратно в море, утащил с собой тонкое шелковое полотнище.
Оказалось, что все это время от посторонних глаз пряталась молодая женщина, в точности соответствующая образу Прекрасной Дамы из песен трубадуров. Златокудрая и голубоглазая, с длинными черными ресницами, оттеняющими белизну аристократической кожи, она тихо вскрикнула от неожиданности, надула чувственные алые губки и, оглянувшись посторонам, быстро прикрылась широким рукавом. Ее взгляд, скользнув по палубе, на какое-то мгновение задержался на Робере. Сердце доблестного шевалье де Мерлана, которого еще ни одна женщина не сумела удержать больше чем на одну ночь, сначала ушло в пятки, затем вернулось обратно в то место, которое определил для него Господь Бог, как известно, сотворивший человека по своему образу и подобию, а потом заколотилось с удвоенной силой, словно сообщая всему миру, что с этого момента оно готово быть принесенным в дар таинственной незнакомке. Дама же, судя по всему, напротив, не нашла во всклокоченном коротышке (которого, положа руку на сердце, принимал за простолюдина не только мэтр Понше) ничего достойного своего драгоценного внимания. Мало того, она не почуяла в нем ни малейшей угрозы для своего инкогнито. Презрительнофыркнув, она кликнула одного из неизменных охранников, дабы тот принес из шатра другой платок, взамен похищенного судьбоносным ветром. Но пренебрежение, высказанное столь явно и неоднозначно, уже ничего не могло изменить – доблестный рыцарь влюбился с первого взгляда.
Стоит ли говорить, что с этого момента все его помыслы были заняты поиском возможности для знакомства. И в ту злосчастную ночь Робер поднялся наверх именно потому, что любовное томление, не находящее выхода ни в битвах, ни в попойках, разогнало сон и толкнуло прогуляться на воздухе. Рассчитывая на встречу, которая позволит – нет, не объясниться и не пытаться добиться взаимности, а хотя бы представиться и узнать, кто же она такая на самом деле, Робер неожиданно оказался свидетелем нападенияна Жака и, не успев даже толком понять, что происходит, отправил на тот свет сразу двух слуг предмета своих воздыханий. Само собой разумеется, что после такого, с позволения сказать, представления ему вряд ли приходилось рассчитывать на ее благосклонность.
Но рыцарь, много раз в жизни попадавший в безвыходные ситуации, не привык отступать перед трудностями. Покинув неф в Мессине, Робер, выйдя из ворот порта, притаился за углом ближайшего дома, дождался, когда портшез, окруженный поредевшей охраной, появится в поле зрения, и, стараясь соблюдать все меры предосторожности, двинулся вслед за ним. Крадясь вдоль бесконечных заборов и изо всех сил стараясь, чтобы его не заметили, он вряд ли смог бы ответить, что им руководило в первую очередь – желание выяснить обстоятельства убийства или внезапно вспыхнувшая любовь…
На узких, извилистых улочках Мессины – этого не то норманнского, не то сарацинского города – остаться незамеченным оказалось совсем не сложно. Процессия, пробиваясь сквозь разноязыкую толпу, добралась до окраины города и скрылась за почерневшими от солнца глухими деревянными воротами. Подпрыгивая перед глухой стеной, Робер смог разглядеть лишь атриум да плоскую крышу роскошной виллы. Влюбленный рыцарь огляделся по сторонам, тихо припомнил Божью Матерь, твердо пообещав на ближайшей исповеди покаяться в том, по какому поводу ее упомянул, и протиснулся в узкий проход между двумя глинобитными заборами. Там де Мерлан обнаружил большой кипарис, растущий в нужном ему дворе, подпрыгнул, легко подтянулся на руках и заглянул вовнутрь.
На сей раз ему повезло. Кипарис стоял вплотную к большой открытой беседке, где предмет его обожания, стоя в большой медной чаше, при помощи двух служанок, которые держали в руках изящные узкогорлые кувшины, совершал омовение и одновременно беседовал с кем-то через натянутую поперек простыню.
Влюбленный рыцарь был ошеломлен увиденным. Находясь в мятущихся чувствах, он подрастерял обычное хладнокровие и, вместо того чтобы внимательно прислушаться к разговору, занялся сравнением обводов кувшинов и открывшихся его взору изящных форм – благо разоблаченная госпожа и нимфы-поливальщицы стояли к нему спиной. Но, вволюналюбовавшись на стройные, в меру худые ноги, крутые, изящные бедра, точеные лопатки и море тяжелых от воды золотистых волос, он с ужасом начал осознавать, что мирная беседа, которую вела молодая женщина, касается его и Жака самым непосредственным образом. И речь при этом идет о вещах отнюдь не куртуазных.
– Вот письмо к мессиру! – Незнакомка говорила по-франкски, но были в ее голосе какие-то непонятные – то ли германские, то ли нормандские – акценты и незнакомые слова. – Передашь его из рук в руки на Корфу, Родосе или в Акре – там, где встретишь. Отряд, который он возглавляет, отправился в Святую Землю из Венеции. Этих двоих, которых я тебе описала, попробуй убрать на борту. Один из них – рыжий – простой виллан, с ним проблем не будет. А вот второй – черноволосый, голубоглазый – явно благородный рыцарь. Разделался с моими gridnyamy, как со слепыми котятами. С ножом не лезь – он и тебя на тот свет спровадит. Попробуй отраву… И помни – если то, что успел произнести перед смертью посланник, станет достоянием шпионов римской курии – все пойдет насмарку. Перед тем как отправиться в порт, зайди к управляющему, он даст тебе триста солидов. Из Акры пришлешь письмо прямо в Палермо. Я буду ждать на вилле его преосвященства.
– Я все випольнять, как во велели, сеньора! – ответил из-за простыни незнакомый мужчина, чудовищно коверкая франкскую речь.
– Ступай же скорее в порт, «Акила» вскоре уйдет на Корфу!
Поливальщицы накинули на хозяйку большое ворсистое полотенце, укрыв ее от макушки до пят, и аудиенция, судя по всему, завершилась. Робер пришел в себя, тихо сквозь зубы ругнулся, спрыгнул со стены и затаился за углом. Вскоре калитка в воротах тихо отворилась, и оттуда появился тот самый сицилиец. Робер де Мерлан прислонился к шершавой стене и долго стоял, положив руку на рукоятку меча и переводя взгляд с ворот виллы на улицу, по которой ушел подосланный убийца. Затем влюбленный рыцарь принял очень и очень непростое решение. Он оторвался от стены, подбросил в воздух кошель с двумя с половиной ливрами, кинул прощальный взгляд на атриум и припустил в сторону порта, чтобы успеть к отплытию.
* * *
– Ну, что делать будем? – спросил Жак, прерывая мысли достославного рыцаря. – Может, тоже отправимся окрестности осматривать да поглядим, кому он письмо передаст? Денье для оплаты я найду…
– А толку с того? – тряхнув головой, словно освобождаясь от надоедливых воспоминаний, ответил Робер. – На шеландре мы от него не спрячемся – увидит и затаится или, хуже того, поймет, что мы за ним следим. Так что придется нам пока оставаться на корабле.
– А я знаю, что можно сделать, пока его нет на нефе! – Лицо Жака прояснилось, словно он только что получил полное отпущение грехов, после чего вольный виллан нахмурился и надолго замолчал.
– Ну говори, не тяни! – Де Мерлан хлопнул приятеля ладонью по спине, так, что тот едва удержался на ногах.
– Настоятель монастыря, где меня грамоте обучали, преподобный отец Браун, – затараторил Жак, словно его прорвало, – ежели в графстве беззаконие совершалось – ну, убили кого или свинью украли, – так он всегда приставу советы давал, где злодея искать. И столь в этом деле был искусен, что не было ни одного преступления, которого бы он не распутал. Вот как-то раз, после очередного удачного расследования, он мне и рассказал, в чем секрет его проницательности. «В любом деле, Жак, – сказал он мне, готовясь отойти ко сну, – всегда найдется человечек, который что-либо видел, что-либо слышал. Нужно только его найти и поговорить по душам».
– Ну, так кроме нас с тобой, поди, никто ничего и не видел, – почесав затылок, ответил Робер, – где же мы такого человечка возьмем?
– Очень просто. – Жак, словно гончая, взявшая след, наклонил голову вперед и засвистел обеими ноздрями. – Очевидцев, конечно, нет, но ведь убитый, дама эта и ее прислужники не божьей волей на «Акилу» попали. А стало быть, капитан и его помощник знают, кто они такие.
Друзья, не сговариваясь, обратили взоры на мостик, с которого доносился знакомый голос, и двинули в сторону кормовой башни.
Робер молча отодвинул вахтенного матроса, который робко пытался перегородить им вход на лестницу, и потопал наверх. Узкие ступеньки крутой деревянной лестницы жалобно скрипели и прогибались – несмотря на малый рост, рыцарь был изрядно тяжел. «С кабанчика-двухлетка», – стараясь не отставать, подумал Жак.
Мэтр Понше, оставленный капитаном за старшего, проникся собственной значимостью и распекал вовсю давешнего офицера-савояра:
– Сколько раз тебе можно говорить, Гуго, что ты должен сам проверять запас стрел и болтов на носовой башне. Сам! Ежедневно! Ни в коем случае не доверяя этого матросам! Мы входим в Эгейское море и должны быть готовы в любой момент к стычке с пиратами.
Савояр стоял по стойке «смирно», низко опустив голову, и всем своим видом выражал глубочайшее раскаяние, как умеют это делать самые ленивые и нерадивые исполнители. При виде приближающихся приятелей Понше непроизвольным движением прикрыл ладонью только недавно пришедшее в себя ухо и отпустил подчиненного:
– Ладно, ступай! Пересчитай еще раз весь боезапас. Вернешься – доложишь!
Савояр, не ожидая особого приглашения, немедленно испарился, а Понше обратил на Жака и Робера взор, преисполненный неподдельной доброжелательности:
– Что угодно уважаемым господам?
– Уважаемым господам, – произнес Робер, многозначительно почесывая правый кулак, – угодно узнать, кто таков путник, из благородных, с темными глазами, в черном платье и камзоле с золотым и серебряным шитьем.
Подкрепляя слова приятеля, Жак вытянул из кошелька новенькую серебряную марку и помахал ею перед носом временно исполняющего обязанности капитана.
– Был такой, – косясь с тревогой на кулак Робера, ответил мэтр Понше, – мэтр Базиль из Реймса. Только я его толком и не видел. Он прибыл ночью, до моего возвращения на борт, без слуг, занял отдельную каюту в носовом трюме и сидел там тише воды ниже травы – даже носа не высовывал, словно опасался кого. Один матрос носил ему еду да забирал ночную вазу. Он этому матросу какое-то особое слово сказал, секретное, и только на это слово ему дверь открывал. В Мессине вроде сошел на берег – мне там не дотого было, чтобы пассажиров пересчитывать. Освободил каюту – и дело с концом.
– Понятно, – задумчиво протянул Жак, передавая помощнику капитана марку и снова запуская руку в свой кошель. – А вот дама с охраной, которая тоже в Мессине сошла, – это кто такая? Мы тут с благородным рыцарем поспорили…
– Хотел бы и я об этом знать, – тяжело вздохнул Понше, не отрывая глаз от монеты. – По портовым бумагам зовут ее госпожа Витториа, следующая с имперской подорожной. Прибыла из Кельна. Более ничего не ведаю. Они портшез с собой пригрузили, а он не был оплачен. Я рассказал капитану, мол, портшеза в судовой сказке нет, а он вздохнултяжело так, поглядел на меня и говорит: «Не нашего это ума дело, Понше. Пусть они своими семью денье подавятся, только более этих господ не трогай и вопросов не задавай». Так что тут я ничем помочь не могу.
– А где этот матрос, уважаемый, и как его зовут? – продолжил Жак «разговор по душам», одновременно пресекая попытку собеседника завладеть второй монетой.
– Это Севрен, – ответил Понше и обиженно надулся, – только его сейчас нет на борту. Он отпросился на берег, видно, по женщинам изголодался, вот и отправился на постоялый двор, чтобы какую-нибудь гречанку за пару су на сене повалять. – В голосе уважаемого мэтра явственно ощущалась плохо скрываемая зависть.
– А нельзя ли, уважаемый, его каюту оглядеть без особой огласки? – Жак пихнул под бок Робера, чтобы тот молчал и не встревал. – Тут вот сир де Мерлан вспомнил, что очень он похож на его старого приятеля, вот и хочет поглядеть, может, упоминание какое осталось… И вот еще что… – В ладонь помощника капитана перекочевала третья монета. – О наших расспросах и особенно о том, что мы посетили эту каюту, – никому ни слова!
– Каюта пока не занята, – пожал плечами Понше, пробуя монету на зуб. – Можете, конечно, заглянуть. В носовом трюме, вторая дверь налево. Если кто остановит, то скажете, что я разрешил. Мол, благородный господин узнал, что отдельная каюта свободна, и пожелал ее осмотреть. А я в портовых хлопотах об этом успешно забыл и капитану ничего не сказал…
Собеседники разошлись, вполне довольные друг другом.
Низкая полукруглая дверь, ведущая в каморку убитого, которую лишь с большой натяжкой можно было называть каютой, была приоткрыта. Де Мерлан оглянулся по сторонам иосторожно заглянул внутрь.
– Вроде никого, – задумчиво пробормотал рыцарь. – Ты вот что, Жак! Стой снаружи и сторожи. Ежели кто мимо пройдет, то начинай под нос себе напевать.
– И что же мне петь? – изумился Жак.
– Что хочешь, но уж, наверное, не боевой германский гимн «Императору слава!». – С этими словами рыцарь тенью скользнул внутрь и исчез за дверью.
* * *
Робер уже почти завершил работу, как вдруг из коридора раздался дрожащий фальшивый голос: «Императору Фридриху слава!» Кто-то, не так перепуганно, но еще более фальшиво затянул в ответ: «Пусть цветет, богатеет держава…» Де Мерлан высунулся наружу и застыл, наблюдая за тем, как Жак и Гуго, офицер-савояр, вытянувшись в струнку, отчаянно корежа мелодию и по очереди путая слова, исполняют хорошо знакомый гимн, которым обычно открывались в землях империи рыцарские турниры. Дуэт, словно старая сломанная телега, влекомая тощей клячей по разбитой дороге, одолев первый куплет, уже переходил к припеву, как рыцарь, вволю наслушавшись, пресек глумление над любимой боевой песней.
– И что себе этот Понше думает! – заревел он, встопорщив усы и выпучив посильнее глаза.
– Что случилось, сир? – деланно удивился Жак.
– Да ничего особенного! – продолжал «капризничать» Робер. – И за эту вот конуру, в которую даже моя легавая не полезет, он хочет содрать шесть ливров? Да на соломев общем трюме и то вольготнее, чем в этом клоповнике. Пошли отсюда, виллан!
Приятели покинули трюм, оставив савояра в полном замешательстве.
– Ну как, удалось что-нибудь обнаружить? – спросил Жак, сгорая от любопытства, едва они скрылись от посторонних глаз.
– А то! – гордо ответил Робер. – Мне ли не знать, куда путники и маркитанты на постоялых дворах на войне ценности прячут…
Он разжал кулак. На ладони лежала половинка незнакомой золотой монеты, разрубленная чем-то очень острым, так что ее края не смялись. На монете различалось изображение воина в лохматой шапке, сидящего на коне, и надпись незнакомой, скорее всего сарацинской, вязью. Глаза у воина были необычно узкими, словно он глядел на мир со строгим державным прищуром.
– Он в щель меж досок у лежанки засунул, когда убийцы пришли, – пояснил Робер. – Я так думаю, они матроса подкупили либо запугали и пароль у него выведали. Этот их впустил, ну они его и порешили.
– Раз уж этот человек…
«…посланник», – добавил про себя Робер.
– …так тщательно ее прятал, – озабоченно выговорил Жак, – стало быть, в этой половинке большая ценность. Спрячь-ка ты ее, сир рыцарь, понадежнее. Мало ли, как дела дальше повернутся.
Де Мерлан отвинтил набалдашник на рукоятке меча, обнаружив небольшой тайник, достал оттуда тряпицу, в которую была завернутая почерневшая от времени щепка, и, присоседив к ней находку, привел меч в первоначальное состояние.
– Ну, вот тебе и очевидец нашелся, – пробурчал он довольным голосом. – Сегодня же, как стемнеет, прислоним его в тихом месте к теплой стенке и вдумчиво, по душам поговорим. Он-то нам расскажет, кому пароль продал.
Поднявшись на палубу, они наткнулись на кучку только что возвратившихся из увольнения матросов.
– Господин Понше, господин капитан! – кричали они наперебой, задирая головы к верхушке кормовой башни. – Нашего Севрена в трактире «У Геллины» в пьяной драке насмерть зарезали!
– Как «зарезали»? – Понше свесился через ограждение и начал перекрикиваться с матросами через головы пассажиров. – И что его понесло в эту дыру? Там же отборная шваль собирается.
– Да сами не знаем, как он там оказался. Мы-то всей толпой отдохнули на берегу немного и двинули к «Двум сиренам»; только начали там гулять, как прибегает служка из «Геллины» и кричит: «Марсельцы с „Акилы"! Там вашего товарища бьют!» Мы, конечно, немедля сорвались всей толпой и бегом туда. Да пока на гору забрались, было уже поздно. Лежит наш Севрен на лавке, глаза закатил, уже не дышит, а в боку у него колотая рана…
Хозяин рассказал, будто пришел Севрен один, стал расспрашивать, мол, тут ждет его кто-то. Да только не дождался, стал вино пить. Тут к нему Мелисса – это у них самая видная девка – и подсела. Едва он с ней сговорился и стал на чердак подниматься, как тут откуда ни возьмись – десяток сицилийских рыбаков. «Наша, – орут, – девка будет!» Ну, Севрен – тот уже разохотился, немедля на них с кулаками и полез. Началась как есть потасовка. За Севрена генуэзцы вступились, за сицилийцев – какие-то мавры. Переколотили всю таверну, словно стадо диких кабанов. Тут венецианская стража подоспела. Генуэзцы и сицилийцы ломанули в дверь и были таковы. Только Севрен остался на полу лежать. Видно, его в свалке кто-то исподтишка ножом пырнул. Что с телом-то делать, капитан? Мы его с собой привезли и в шлюпке оставили.
Пока друзья осмысливали произошедшее, к борту пришвартовалась шеландра с весело гомонящими паломниками, и любители достопримечательностей начали взбираться по лестнице наверх. Одной из первых над бортом показалась голова сицилийца. Он забрался на палубу и стрельнул глазами по сторонам. Теперь в его неприятном мышином взгляде появился новый жестокий блеск.
– Его работа, точно тебе говорю, – прошептал Робер. – Ох и плохи наши дела, приятель.
* * *
Все время до отплытия друзья, спрятавшись за арбалетчиками и заняв оборону, почти безвылазно просидели в трюме, ожидая нападения. Но коварный сицилиец был, вероятно, столь же предусмотрителен, сколь и жесток. Ограничившись устранением одного из трех нежелательных свидетелей, он затаился и больше не попадался на глаза.
«Акила» примкнул к большому венецианскому конвою и двигался вместе с «Фалько» вдоль внешней цепи островов Греческого архипелага, делая время от времени короткие остановки в удобных, хорошо охраняемых бухтах для того, чтобы пополнить запасы пресной воды да переждать непогоду.
Новые путники в Кассиопи па «Акиле» не объявились, и на четвертый день пути друзья почувствовали себя настолько уверенно, что даже стали – правда, не упуская друг друга из виду, – прогуливаться по палубе, любуясь красотами Древней Эллады.
– Слушай, – после долгих и мучительных раздумий произнес Робер, – а не кажется ли тебе, мой храбрый друг, что лучшим видом защиты всегда и во все времена является добрая копейная атака сомкнутым строем? Это я к тому, что не лучше ли нам, чем ждать нападения от заката до рассвета, самими пощекотать ребра этому прохвосту?
– И как ты себе это представляешь, сир рыцарь? – немного подумав, спросил Жак. – Подловить без свидетелей? Не выйдет. Он все время настороже. А на людях… Нельзя же так вот просто подойти и снести голову, без всяких на то оснований. Кабацкую драку нам тоже вряд ли удастся так ловко организовать…
– Если вы, вилланы, такие умные, то почему строем не ходите? – ухмыльнулся Робер. – Старый граф Гуго де Ретель мне как своему оруженосцу частенько говорил: «Запомни, Робер, быть тебе военачальником, если усвоишь простую истину: хорошо изучив рыцарские статуты, можно, при желании, вызвать на поединок даже верстовой столб»; Так что сейчас пойдем разыщем его на носу. Когда будем проходить мимо, ты меня толкнешь прямо на него и быстренько отойдешь в сторону. А потом внимательно следи, куда голова покатится, чтобы не оплошать, как той ночью. Выкуп за убитого простолюдина, я надеюсь, мы сможем заплатить?
При словах о покатившейся голове Жак заметно побледнел и, дернув острым кадыком, нервно сглотнул слюну. Однако, быстро справившись с собой, мужественно кивнул и заспешил вслед за рыцарем, высматривая через его плечо не догадывающегося о своей незавидной участи убийцу.
Они нашли сицилийца очень быстро. Гораздо быстрее, чем рассчитывали. Точнее, даже не нашли, а просто наткнулись по дороге. У Жака сразу отлегло от сердца. Насколько этот человек был ловок и опасен на суше, настолько он оказался беспомощен и уязвим на борту «Акилы». Убийца чуть не до пояса свесился за борт и, время от времени судорожно сотрясаясь, из последних сил сдерживался, чтобы не исторгнуть свой пустой измученный желудок в прозрачные воды Ионического моря к вящей радости сопровождающих неф дельфинов.
– Слушай, – прошептал раздухарившийся при виде беспомощного противника виллан, – а может, давай, пока никто не видит, за ноги его – и к медузам!



Страницы: 1 2 [ 3 ] 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?

 

ВЫБОР ЧИТАТЕЛЯ

главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

СЛУЧАЙНАЯ КНИГА
Copyright © 2004 - 2024г.
Библиотека "ВсеКниги". При использовании материалов - ссылка обязательна.