read_book
Более 7000 книг и свыше 500 авторов. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

Литература
РАЗДЕЛЫ БИБЛИОТЕКИ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ КНИГ

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ АВТОРОВ

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Поиск по фамилии автора:

ЭТО ИНТЕРЕСНО

Ðåéòèíã@Mail.ru liveinternet.ru: ïîêàçàíî ÷èñëî ïðîñìîòðîâ è ïîñåòèòåëåé çà 24 ÷àñà ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ
По всем вопросам писать на allbooks2004(собака)gmail.com


– Эй, кручу-верчу, обмануть не хочу! – ловко переставляя блестящие колпачки, во всю ивановскую орал «колпачный мастер» – крещеный татарин Авдейка, продувная бестия, каких мало. У него и рожа-то была вполне соответствующая – узкоглазая, хитрая, круглая, как бубен, нос широкий, бородавчатый, а на левой щеке – родинка чуть ли не впол-лица, вот уж поистине: Бог шельму метит!
Рядом с Авдейкой мельтешили угрюмые парни, охранники, и пара подставных игроков: Лешка по прозвищу Куриный Хвост и седой благообразный старик – дед Кобылин. Лешка – рыжий, вертлявый, нахальный – был пару лет назад попавшись на краже дров где-то в районе Вяжицкого ручья. Вяжицкие мужики его тогда и побили, после чего раздели, изваляли в навозе и, засунув в задницу куриные перья, подожгли. Так вот Лешка и бежал, орал благим матом, отсюда и прозвище. Ну, прозвище и прозвище, не хуже любого другого, подумаешь – Куриный Хвост. Ну а дед Кобылин, тот всю жизнь конюхом был, а знающие люди говорили, что не только конюхом, но и конокрадом, причем не из последних. Украденных лошаденок надувал да перекрашивал, вот потому и Кобылин.
Как раз с утра на торг приехали заозерские мужички с солью да кодами – людишки зажиточные, лесные, таких грех упустить. Вот и не упускали.
– Кручу, верчу, обмануть не хочу! – надрывался татарин Авдейка. – Подходи, налетай, угадай – богатым стань!
– А и угадаю! – щерил щербатый рот дед Кобылин. – А и…
– Погоди, дед, дай-кось мне попробовать! – Лешка Куриный Хвост, перекрестясь, бросил шапку оземь. – А ну-ка…
– Кручу-верчу…
– Этот!
Лешка накрыл один из колпачков шапкой:
– Ставлю четыре деньги!
– Точно этот? – ухмыльнулся татарин.
– Гм… – Якобы задумавшись, Куриный Хвост оглянулся на любопытствующих мужичков. – Точно этот, православные?
– Этот, этот! Открывай, татарская рожа!
– Опа!
Отбросив в сторону шапку, Авдейка поднял колпачок – есть! Вот она, горошина.
– Выиграл, получай! – Широко улыбаясь, татарин отсчитал подельнику четыре деньги.
– Вот, – нарочито громко воскликнул Онисим, – свезло парню!
– Так и ты играй, – тут же посоветовал Авдей. – Везет тому, кто играет. А, так, православные?
– Да ты-то хоть сам крещеный, рожа?
– А как же! Могу и крест показать, вона!
– Иди-ка, и вправду крещеный. А ну, крути…
– Мне, мне дайте сыграть, – дед Кобылин умело нагнетал обстановку. – Чувствую, должен сегодня выиграть, должен.
– Успеешь еще, наиграешься. – Один из мужиков вытащил из-за пазухи тряпицу с серебряными монетами. – Ставлю четыре деньги! Крути, татарская морда.
Как ни странно, мужик выиграл. Впрочем, отчего же странно – Авдей не пальцем деланный, заманивал остальных, от которых уже и отбою не было. Заозерские мужички, а следом за ними и какие-то обозники образовали вокруг колпачника плотный, едва продираемый круг. Тут же шарилась и малолетняя шатия Онисима Жилы. У кого денежки за пазухой, тому, конечно, спокойней, ну а у кого в кошеле на поясе – тот сам дурак. Опа! Митька едва успел моргнуть, как какой-то рыжий парнище ловко срезал кошель у обозника-ротозея. А не зевай!
А там, в кругу, уже кто-то голосил басом, кто-то ругался, а кто-то, наоборот, радостно хохотал во всю глотку. Татарин Авдей дело свое знал хорошо – вмешательства парней-охранников почти не требовалось.
– Кручу-верчу, обмануть не хочу!
Вдруг – совсем рядом, кажется, что над самым ухом – заржали кони!
– Стрельцы!
Пронзительный заливистый свист рассек воздух, куда-то исчез рыжий, да и Онисим спешно улепетнул за угол Преображенской церкви – остались одни заозерские мужички да обозники. Кто-то злой, а кто-то и радостный.
– Паисий, Паисий едет, – увидев появившийся из-за поворота возок, запряженный парой гнедых лошадей, зашептались в толпе. – Старец судебный.
Многие потянулись к возку.
– Благослови, отче!
Возница остановил лошадей прямо напротив весовой избы – важни. Паисий – высокий худой, вовсе не старый еще мужчина, с длинной черной бородой и умным пронзительнымвзглядом – поправив клобук, выбрался из возка, перекрестил собравшихся.
– Ну, чады, ужо разберу делишки ваши. Ждите, на важню вот только зайду.
Голос у чернеца оказался приятный, громкий, да и вид судебный монах имел представительный – ряса простая, черная, а вот нагрудный крест – золотой, и цепь такая же –толстая, златая. Оно и понятно – в лице Паисия сама обитель Богородичная суд творила!
Немного побыв в важне, судебный старец вышел на крыльцо и зорко оглядел низко поклонившихся ему мужичков.
– Почто, православные, челом бьете?
Православные, стараясь соблюдать хоть какой-то порядок, бросились к старцу с жалобами. На весовщика – дескать, обвешивает, на амбарных стражей – в три шкуры дерут, на колпачника – ну, это, само собой, проигравшие.
Паисий покивал, выслушал, присел на вынесенное из важни креслице. По обе руки его встали стрельцы – с бердышами, при саблях, некоторые и с пищалями.
– Не ломитесь, ровно скот, православные, – успокоил чернец. – Всех приму, по каждому вашему делу.
Молодец оказался старец! Ишь, как действовал – напрямую, без челобитных. Ну, всякую мелочь только так и нужно разбирать – быстро и действенно. Так Паисий и делал. Митька приблизился – больно уж любопытно стало.
В первую очередь старец резко уменьшил количество обиженных, разом отметя пострадавших от колпачника ротозеев.
– То ваша вина, – грозно предупредил монах. – Ежели какая глупая дурачина разумеет, что колпачки, карты игральные, кости и прочая нечисть для того только созданы,чтобы ему, глупцу, выиграть, – так не так это!
Митрий одобрительно кивнул – хорошо сказал старец, кто бы спорил!
– Однако и колпачников обнаглевших найдем и накажем! – пообещал Паисий. – В этом не сомневайтесь. Что там далее? Весовщик? Неправильно взвесил? А ну, выберете троих… При них – ваших выборных – пусть весовщик весы да гири перевесит. Ежели неверно – наказан будет, а ежели все добро – так нечего и роптать, ведь мыто с каждого – давно известно. Справедливо реку, православные?
– Справедливо, отче! Реки дале.
Так же быстро и – надо отдать ему должное – справедливо судебный старец разделался и с другими делами, только что касается нескольких жалоб, на каких-то приказчиков, отложил для дальнейшего разбирательства. Вообще же Паисий произвел хорошее впечатление, и не только на Митьку.
– Судебный старец Паисий, – выслушав подробный доклад Митрия, протянул Иван. – Так ты говоришь, он умен и ухватист? Что ж… – Юноша потер руки и улыбнулся. – Именно судебный старец нам, Митрий, сейчас и нужен!
– Нам-то он зачем? – не понял Митька.
– А затем… – Иван попытался замять тему, однако не получилось – Митрий проявил настойчивость и даже высказал некоторую обиду.
– Как же так получается? – шмыгнув носом, произнес отрок. – Ты нас с Прохором на государево дело поверстал, а сам не доверяешь!
– Я не доверяю?!
– Ну, если и доверяешь, то не полностью.
– С чего ты это взял, Митрий?
– С чего взял? Изволь, поясню.
– Да уж, будь так любезен.
– Изволь, изволь… – Митька явно был обижен и – наверное, под влиянием инока Паисия – жаждал справедливости. – Ты ведь даже нам самого важного не сказал – в чем наше главное дело? Используешь, как медведь пчел. А ведь не грех нам то знать, а?
Иванко хотел было что-то ответить, но внезапно сконфузился, покраснел. А ведь и впрямь – прав Митька! Новым своим людям ничего-то толком не рассказал товарищ разбойного приказу дьяка. Не рассказал, потому как, наверное, где-то в глубине души считал их гораздо ниже себя. И в самом деле – кто он, Иван Леонтьев? И кто – они. Служилый человек из детей боярских – рода, пусть крайне обедневшего, зато древнего, и – мелкие монастырские людишки-оброчники. Однако без этих оброчников вряд ли можно было что сладить здесь, в Тихвине. А дело важное, главное – и сам дьяк разбойного приказу Тимофей Соль многого от Ивана ждал. Главное дело…
– Главное дело – хлеб, Митрий, – покусав нижнюю губу, просто сказал Иван. – Хлеб, понимаешь? В Москве. Да по всей Руси-матушке, окромя северов, – голод страшный.
– То я слыхал… Хлеб, значит… А тот купчина московский…
– Гад, каких мало! Понимаешь, он не так сам по себе важен, как… – Иванко, волнуясь, сбивался, начинал сначала, стараясь не отступать от главного. – Царь Борис Федорович что только не делает во спасение голодающего народа русского. Работы на Москве устроил – дабы хоть какую-то деньгу людям заплатить, хлеб велел по одной – разумной – цене продавать. Так разве ж наши купцы-сволочи тако поступать будут? Такие гады среди них есть – если могут на смертушке людской нажиться, наживутся, псинищи! Не хотят жито по установленной цене продавать, все свою выгоду ищут… вот и тот московский купчина, Акинфий его зовут, Акинфий Козинец… тоже выгоды ищет, да не для себя одного – нелюдью купеческой послан торговые пути вызнать. Ой, чую – запродаст посевной хлеб свеям!
– Нешто у свеев своего хлеба мало?
– Пусть и не мало, так все сделают, чтоб врага своего – нас – ослабить. Акинфий Козинец – предателя хуже. Я запозднился чуть, думал, купчишки своего человечка к осени ближе пошлют, с урожая. Одначе на тебе – и посевным житом не побрезговали. Им-то что – пусть на Руси люди друга дружку поедом едят, у них, купцов, своя выгода – людоедская. И надо эту выгоду им поломать, не допустить сей гнусной продажи, сорвать, да все пути тайные вызнать. Ничего задачка?
Митька покачал головой:
– Трудная…
– И много чего от нее зависит!
– Постой… – Отрок вдруг наморщил лоб, задумался. – Нешто жито свое московские купцы где-нибудь поближе продать не могут? Эва махнули – в Швецию!
– Поближе? – Иванко усмехнулся, хотя карие глаза его по-прежнему оставались серьезными. – Могут и поближе. И продают. Только там, поближе, опаснее – государевы слуги не дремлют. А здесь… Вроде никто и не подумает. Акинфий Козинец тот еще черт, думаю, и смерть таможенника с ним связана.
– Ну, теперь-то мы этого Козинца не достанем, – протянул Митрий.
Иван ухмыльнулся:
– Не достанем? Как знать, как знать. Не думаю я, чтоб Козинец со своим обозом в Архангельский городок пошел, – так и в самом деле слишком уж длинный путь получается.Зачем, если через Тихвин все уладить можно? Козинец ведь и послан улаживать.
– Почему ж ушел?
– Ушел? А кто тебе сказал, что он ушел? Скрылся на время в дальних лесах – я так мыслю. Видать, напугали… А кто его мог напугать?
– Кто? – эхом переспросил Митрий, хотя сам уже догадывался кто.
– Судебный старец Паисий – больше некому. Что-то он там такое раскопал.
– Так пойди к нему да спроси, – посоветовал Митрий.
Иван улыбнулся:
– Не так-то все просто, парень. К Паисию сперва приглядеться надо – я затем и Прохора в монастырь отправил. Как думаешь, справится Прохор?
– Прошка-то? – Митька засмеялся. – Конечно, справится! Он ведь не только кулаками махать, у него и ум имеется… правда, ленивый вельми. Но справится. Только ему все об главной цели обсказать надо. И про хлеб, и про купца этого, Козинца.
– Обскажем, – потянувшись, заверил Иван. – Завтра в шайку свою пойдешь, к этому, ушастому…
– Онисиму Жиле.
– Вот-вот, к Онисиму. Настропалишь там его, есть у меня одна придумка…
Придумку свою Иванко тут же и обсказал Митрию. Отрок слушал внимательно, не перебивая. Только вот улыбки сдержать не смог – слишком уж все несерьезно выходило. Впрочем, кому несерьезно, а кому и… Митрий шмыгал носом – почему-то очень уж смеяться хотелось. И еще одно хотелось…
Спросить, а правда ли говорят, будто царь на Москве – ненастоящий?!!
Так и не спросил про то Митька, постеснялся. Не о царе надобно было сейчас думать, о хлебе. Хлеб – всему голова!
Глава 12.
Судебный старец
Паки же древле враг наш диявол, не хотя роду християнского видети в добре, вложил в человецы лукавство, еже есть лихоимествовать, и введе многих людей в пагубу.Новый Летописец. О разбойницех и о посылке на разбойниковИюнь 1603 г. Тихвинский посад
Хэк!
Прохор словно игрушку опустил тяжелый колун на кряж. Чуть посопротивлявшись для вида, кряж недовольно скрипнул и развалился на две половины. А уж дальше дело пошло– располовиненные-то поленья куда как легче колоть. Прохор ими и не занимался, откидывал послушникам, сам же махал колуном – половинил кряжи. Ловко это у него получалось, ухватисто – будто морды в сходящей драке бил.
Хэк! Хэк!
Только летели по сторонам щепки.
Мимо проходившие чернецы невольно остановились полюбоваться:
– И ловок же ты, паря!
– Да уж, силой Господь не обидел! – Прошка обернулся, тряхнул рыжеватой прядью – красавец парень: силен, статен, голубоглаз, на подбородке бородка курчавится. А как дрова колет – любо-дорого посмотреть. Вот монахи и смотрели, правда недолго, – по делам шли.
– В послушниках у нас? – уходя, обернулся один, скромненький, умноглазый, иеромонах Варфоломей. Прошка знал уже – те чернецы, что грамотны и слово Божие истово проповедовать могут, священниками-иеромонахами становятся. Не все, конечно, а отцу архимандриту угодные. Вот и Варфоломей был из таких – большое влияние имел в обителиБогородичной, с Паисием, старцем судебным, приятельствовал.
Улыбнулся Варфоломею Прохор, поклонился, перекрестясь:
– В послушниках, отче!
Иеромонах тоже улыбнулся в ответ, покивал:
– Инда тако работать будешь да молитвы Господу творить денно и нощно – скоро и рясофором станешь.
– Дай-то Боже! – Молотобоец снова перекрестился и, схватив колун, подошел к очередному кряжу.
Монахи разошлись по кельям, а послушники все кололи дрова, от заутрени и до самой обедни. Можно, конечно, было и на зиму заготовку оставить, по морозцу-то куда как веселей топором махать, да архимандрит свое видение имел – послушников испытывал не только в постах да молитвах, но и в трудах тяжких. Вот и орудовал колуном Прохор – аж употел. Ну да ничего, колол в охотку, чувствуя, как наливается крепостью тело. Эх, еще бы морды кому-нибудь сокрушить! Знать не думал Прошка, что будет вот так тосковать по доброй – стенка на стенку – драке, а вот, поди ж ты, пришлось! Эко бы сейчас сойтись со стретиловскими – выбрать кого посильней, помосластее, отбить пару ударов, а какой и пропустить для затравки, чтоб потом, улучив момент, двинуть от души правой в челюсть! Ну, не обязательно правой, можно и левой – Прохор и левой не хуже бил. Жаль, давно драки хорошей не было. Да и не поучаствовать: Прошка Сажень сейчас не пойми кто, то ли и в самом деле послушник, то ли беглый. А подраться хотелось, отвести душу…
Господи!
Прохор опустил колун и, вытерев со лба пот, перекрестился на Успенский собор. Господи прости, что за мысли-то греховные в голову лезут?! Ишь, подраться вдруг захотелось, плоть свою поганую потешить. Грех, грех! Отбросив колун, Прохор сотворил молитву и замер, прислушиваясь к тому, что делалось у него внутри. Желание подраться так и не проходило, вот ведь глубоко сидел в парне кулачный боец! Эх, Господи-и-и…
На звоннице затрезвонили колокола, созывая братию к обедне. Прохор огляделся вокруг – а дрова-то почти все уже и перекололи. По крайней мере, сучковатых кряжей не осталось вовсе, так, всякая мелочь.
Проходивший мимо отец келарь, взглянув на послушников, одобрительно хмыкнул и благословил будущих иноков, не забыв напомнить:
– Ино, после обеда в трапезной задержитеся.
Задержаться так задержаться, Прохор знал зачем. Святое Писание изучать да труды книжные о жизни святых старцев подвижников. О Сергии Радонежском, о святых князьях-мучениках Борисе и Глебе, да о многих. И сегодня-то как раз день мученицы Акулины, Акулины – вздерни хвосты, как ее называли. А потому так кликали, что в это время оводов да слепней в воздухе кружило тучами. Незнамо как и пасти скотинку – на поле оводы да мухи, в лесу комары, вот и тощали коровушки, сбавляли удои. За неделю до Акулины сеяли гречиху, вот и в этот год посеяли, что осталось, – мало, да все в руце Божией. В монастырской трапезной сегодня, по обычаю, варили кашу для нищих – коих многонько набралось уже, не только свои, тихвинские, но и из московских земель, от голода да мора убежавшие.
Дожидаясь каши, нищие смирненько сидели на заднем дворе, время от времени крестясь на луковичные купола собора и кланяясь всем встречным-поперечным.
Прохор, проходя мимо, улыбнулся:
– Без хлеба да без каши ни во что труды наши! Как на Москве-то, православные?
– Плохо, мил человек, голодно, спаси Господи!
Нищие снова закрестились, запричитали, закланялись.
Подойдя к собору, Прохор вдруг увидал старых знакомцев – приказа каменных дел дьяка Мелентия и с ним – тонника Анемподиста, белоголового, высокого, сильного. Тонник, похоже, в чем-то помогал дьяку, поскольку не отставал от него ни на шаг, на поясе имел чернильницу, а через плечо – суму, из которой торчали какие-то пергаментные свитки. Интересная карьера получается у этого Анемподиста: был себе тонником, разводил для обители рыбу, а ныне – на тебе, при дьяке. Как же так получилось, что архимандрит его отпустил? Дьяк ведь по государеву делу здесь – сегодня Тихвинские монастыри осматривает, а завтра возьмет да уедет куда-нибудь в Новгород, Ладогу, Орешек или вообще в Копорье. Иванко, кстати, наказывал докладывать обо всем подозрительном. Разобраться бы вот только: тонник в помощниках у дьяка – это подозрительно или нет? Впрочем, чего тут подозрительного? Анемподист-тонник – инок грамотный, его-то архимандрит и дал в помощь дьяку Мелентию, тем более что они знакомы – чернец и дьяк.
Прохор решил даже подойти к Анемподисту поближе – отойдя от дьяка, инок как раз разговорился с каким-то монахом. Странная беседа была для чернецов – о каких-то нарядах. Куда им наряжаться-то?! Ряса да власяница – вот для чернеца самый пристойный наряд. Прохор придвинулся поближе, хотел понезаметнее, а получилось как всегда – ну-ка, этакого-то молодца да не заметить?! Тут уж совсем слепым надо быть.
Анемподист резко обернулся и, узнав Прохора, разулыбался:
– Рад тебя видеть, парень! Никак решил постриг принять? Богоугодное дело.
А говорил все так же, смешно, глухо – «покоукотное тело». Карел и есть карел – чухня белоглазая.
Прохор тоже растянул губы:
– А ты что же, при дьяке теперь?
– При дьяке? – Инок хлопнул глазами. – Ах, да… Помогаю тут, кое-что, волею отца настоятеля. Недолго, скоро в паломничество отправлюсь, в Кирилловскую обитель за Белоозеро.
– Ну, Господь в помощь.
– И тебе, и тебе, Проша… Да, ты вот что… – Анемподист отвел парня в сторонку. – Ежели словечко какое замолвить – не стесняйся, скажи. Я тут многих знаю.
– Да ладно, – Прошка отмахнулся было, но тут же передумал. Словечко? А почему бы и нет – чай, не сам по себе сейчас был парень, службу государеву исполнял, отчего сердце наполнялось гордостью, а ум… ум должен был бы наполниться хитростью, исключительно в интересах дела, но вот что-то никак не хотел наполняться. Вот и предложение Анемподиста едва не пропустил, а ведь бывший тонник мог бы кое в чем здорово помочь, если и впрямь здесь всех знает… если не врет.
– Слышь, иноче…
– Ну-ну, – Анемподист явно был рад оказать услугу старому знакомцу. – Говори, не стесняйся.
– Ты отца Паисия знаешь?
– Судебного старца? – переспросил тонник. – Знаком. А тебе он зачем?
– В рясофоры хочу поскорее, – схитрил Прошка. – А Паисий, говорят, в обители влиятелен зело.
Анемподист усмехнулся:
– Влиятелен, тут ты прав. Хорошо, при случае обязательно замолвлю словечко.
Инок отошел – высокий, белоголовый, истинный карел, ненавистник шведов. Прохор вспомнил вдруг, как Анемподист упоминал, что шведы вырезали всю его семью, сожгли дом. Где ж он жил-то? Кажется, где-то в лесах под Корелой.
После обедни послушники расположились в трапезной. Наскоро пообедав – стол был постный: крапивные щи да полба, – принялись со вниманием слушать согбенного седобородого схимонаха. Отец Пимен, так его звали. Надо признать, рассказывал монах интересно, все больше о святых мучениках – о чем же еще-то?
Потом – к вящему удовольствию Прохора – схимника сменил судебный старец Паисий. Явился он не один, со служкой, тащившим целый мешок книг, кои отец Паисий с благоговением истого книжника аккуратно разложил на столе.
– Грамотеи есть? – оглядев послушников, поинтересовался старец.
Из десятка человек откликнулось двое, и Паисий недовольно пожевал губами. Потом, правда, улыбнулся:
– Ин ладно, хоть узнаете Божьим соизволением книжицы. Вот это, – он поднял со стола небольшую книжку, – Псалтирь, в коем все псалмы имеются. Книжица сия библейская с языка греческого монасями-подвижниками Кириллом и Мефодием переведена. Важнейшая книжица, указует, как службы вести. А вот, – он взял в руки другую книгу, посолидней, потолще, с застежками тусклого серебра, – Часослов, ну, он для певчих больше, в нем и молитвы, и песнопения. А это вот Святцы – все святые там и их во славу Господа подвиги. А вот – Шестоднев, истолкования, ну, это еще вам знать рано…
Отец Паисий так бережно брал в руки книги, словно те были сделаны из хрупкого венецианского стекла, сразу было видно, что судебный старец знает толк в книжицах, и, наверное, не только в богослужебных. Книжник! Вот это было важно, вот это обязательно нужно было передать Иванке, и как можно скорее. Ведь зачем-то нужен был помощнику приказного разбойного дьяка этот немаленький монастырский чин. Судебный старец – должность великая, из одного названия ясно. Вот только – «старец»… Прошка едва сдерживал смех, глядя на далеко не старого еще монаха, осанистого, высокого и, видать, сильного. Если один на один схлестнуться, еще неизвестно, кто кого на кулачках уделает – Прохор старца или старец Прохора?!
Перекрестившись на киот, молотобоец отогнал греховные мысли и, придав лицу соответствующее ситуации постное выражение, обратился к отцу Паисию с каким-то глупым вопросом. Что спросил – потом и сам не помнил, кажется, что-то о первых святых-мучениках. А старец вопросу обрадовался, отвечал подробно и о первых святых рассказал – будто сам видел, как они мученическую смерть за веру Христовую принимали – и об императорах, царях римских не забыл: Нерона какого-то упомянул, Калигулу, Гелиогабала – имен таких Прошка в жизни своей и слыхом не слыхивал! С Митькой бы отцу Паисию поговорить – вот с кем одного поля ягоды.
Хорошо говорил старец, красиво, познавательно, интересно – так бы и слушал, не отрываясь. Однако все имеет конец – окончился и час просвещения. Отец Паисий ушел, на прощание благословив послушников, ну а те вознесли молитву да отправились обратно на задний двор – доколоть дровишки да сложить поленницы стогом. Стогом-то сложенная поленница и красива, и ветер ее не берет, и дрова лучше сохнут. Складывали не торопясь, на совесть, даже после вечерни еще пришли прибраться. Темнело, хоть и стояли ночи белые, а все ж уже не день. Разговорились. Прохор все про Паисия выспрашивал да – на всякий случай – про Анемподиста-тонника, мало ли кто где чего слышал. Про Паисия-то никто ничего особенного и не знал, а вот про тонника… Прохор ушам своим не поверил! Дескать, белявый монах про наряды какие-то говорил.
– Про наряды?! – вскинул глаза один из послушников, Василек Утри Сопли, совсем еще мальчик, дите безусое. – Ой, братцы, слыхал я, прости Господи, будто в обителях дальних такие монаси есть, что рыла себе бритвой скоблят поганым образом, а промеж собою как жена с женою живут! Рясы носят шелковые, все нарядами интересуются.
– Да-да, – подал голос другой послушник, длинный, несколько угрюмый парень, имени его Прохор не помнил. – И я слыхал, как белявый чернец про наряды выспрашивал. Тайно так, тихонько, да все по сторонам оглядывался. Меня не заметил, я за кучей навозной был. А говорил смешно, будто не русский.
– Так он и есть не русский, – качнул головой Прохор. – Карел. Будто он содомит? Ну уж, скажете тоже.
– А чего ж он тогда про наряды выспрашивал? Не, нечистое тут дело. Я с этим белявым в одной келье спать не лягу!
– И я не лягу!
– И я…
В общем, поговорили. Уж немного времени оставалось до всенощной чуть покемарить, Прохору только не до сна было. Проводил своих в братскую келью, сам выскользнул – будто бы по нужде – и к Варнаве-будильщику. Будильщик – это должность такая, не особо высокая, поутру всю братию будить. С Варнавой этим Прошка еще по прибытию уговорился, чтобы тот его в мир выпускал за малую – в «полпирога» – мзду. В общем-то, не особенно и трудно было из монастыря выйти, никто особо и не следил за послушниками –чего следить-то, коли люди сами, по доброй воле, от жизни мирской и соблазнов всех отреклися?
Оглянувшись, Прошка кивнул будильщику и, скользнув в калиточку, оказался за стенами монастыря. Позади остались ворота, сложенные из крепких бревен стены, мощные деревянные башни угрюмо зачернели за спиною. Богородичный монастырь – велика крепость, если надо – не пройдет враг, будет всей земле русской заступа, не только волею Богоматери Тихвинской, но и стенами неприступными, и тюфяками-пищалями-пушками.



Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 [ 13 ] 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?

 

ВЫБОР ЧИТАТЕЛЯ

главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

СЛУЧАЙНАЯ КНИГА
Copyright © 2004 - 2024г.
Библиотека "ВсеКниги". При использовании материалов - ссылка обязательна.