read_book
Более 7000 книг и свыше 500 авторов. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

Литература
РАЗДЕЛЫ БИБЛИОТЕКИ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ КНИГ

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ АВТОРОВ

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Поиск по фамилии автора:

ЭТО ИНТЕРЕСНО

Ðåéòèíã@Mail.ru liveinternet.ru: ïîêàçàíî ÷èñëî ïðîñìîòðîâ è ïîñåòèòåëåé çà 24 ÷àñà ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ
По всем вопросам писать на allbooks2004(собака)gmail.com


Черепоглавый Дроссельбарт не скрывал, что носит чужое имя.
Verum nomen ignotum est[199],гордо говорил он. Когда его спрашивали о национальности, он определял ее довольно общё какdi gente Alemanno[200].Что могло быть правдой. Если не было ложью.
Жехорс не уточнял ни страны рождения, ни района, вообще об этом не говорил. А когда говорил о чем-либо другом, то его акцент и колоквиализмы создавали такую муть и смесь, что любой запутывался на первых же фразах. Что, несомненно, Жехорсу и требовалось.
Однако все троих отличали некие характерные признаки. У Рейневана было слишком мало опыта, чтобы их распознать, понять. Все три члена Фогельзанга страдали хроническим конъюнктивитом, часто потирали запястья, а когда ели, то всегда прикрывали предплечьем тарелку или миску. Шарлей, когда позже пригляделся к ним, быстро все понял. Дроссельбарт, Жехорс и Бисклаврет значительную часть жизни провели в тюрьмах. В ямах. В кандалах.
Когда беседа заходила о служебных делах, Фогельзанг переставал лгать, становился конкретным и деловым до отвращения. Во время нескольких затягивающихся далеко заполночь бесед тройка сообщила Рейневану и Горну все, что подготовила в Силезии. Дроссельбарт, Жехорс и Бисклаврет поочередно излагали сведения о завербованных и «спящих» агентах, которые у них были в большинстве городов Силезии, особенно в тех, которые лежали на направлении наиболее вероятных трасс продвижения гуситских армий. Без запинки — и даже явно гордясь своей солидностью — отчитался Фогельзанг и о состоянии своих финансов, несмотря на огромные расходы, по-прежнему более чем удовлетворительном.
Обсуждение планов и стратегии дало понять Рейневану, что от нападения и войны их отделяют действительно только недели. Тройка из Фогельзанга была абсолютно уверена, что гуситы ударят на Силезию с наступлением весны. Урбан Горн не подтверждал и не возражал, скорее был таинственным. Когда Рейневан нажал на него, он слегка приподнял уголок тайны. То, что Прокоп ударит на Силезию, отметил он, более чем вероятно.
— Силезцы и клодичане трижды нападали на районы Броумова и Находа: в двадцать первом, двадцать пятом и в этом году, в августе, сразу после таховской виктории. Зверства, которые они тогда чинили, жаждут столь же жестокого возмездия. Епископа Вроцлава и Путу из Частоловиц следует проучить. Поэтому Прокоп преподаст им урок, да такой, что они сто лет не забудут. Это необходимо для повышения морали армии и народа.
— Ага!
— Это не все. Силезцы так плотно замкнули экономическую блокаду, что практически уничтожили торговлю. Эффективно закрывают пути для товаров из Польши, блокада слишком дорого обходится Чехии, и если затянется надолго, то может стоить Чехии жизни. Паписты и сторонники Люксембуржца не могут победить гуситов оружием, на полях боев терпят поражение за поражением. Зато на поле хозяйственной войны начинают побеждать, наносят гуситам чувствительные удары. Так продолжаться не может. Блокаду необходимо сломать. И Прокоп ее сломает. При случае, если удастся, переломив хребет Силезии. С хрустом. Так, чтобы покалечить на сто лет.
— И только в этом все дело? — разочарованно спросил Рейневан. — Только в этом? А миссия? А долг? А несение истинного слова Божия? А борьба за истинную апостольскую веру? За идеалы? За общественную справедливость? За новый лучший мир?
— Ну конечно! — Горн приподнял голову, улыбнулся уголками губ. — И за это тоже. О новом лучшем мире и истинной вере даже упоминать нет смысла. Настолько это очевидно. Поэтому я и не упомянул.
— Нападение на Силезию, — заговорил он, прервав долгую и тягостную тишину, — решено, сверх каких-либо сомнений оно случится весной. Единственное, чего я все еще не знаю, это направления, с которого Прокоп ударит. Где вступит: через Левинский Перевал? Через Междулесские Ворота? От Ландесхута? А может, войдет со стороны Лужиц, для начала проучив Шесть Городов? Этого я не знаю. А хотел бы знать. Куда, черт побери, делся Тибальд Раабе?
Тибальд Раабе вернулся двенадцатого декабря, в пятницу перед третьей неделей адвента. Ожидаемых Горном сведений не привез, а привез сплетни. В Кракове на святого Анджея королева Сонка родила польскому королю Ягелле третьего сына, нареченного Казимиром.
Радость поляков немного подпортил гороскоп знаменитого мага и астролога Генрика из Бжега, который показал, что третий сын Ягеллы был зачат и родился под зловещей конъюнкцией звезд. При его правлении, вещал астролог, Польское королевство постигнут многочисленные несчастья и поражения. Рейневан тер лоб, думал. Генрика из Бжега он знал и знал, что гороскопы тот покупал «Под архангелом» у Телесмы. А гороскопы Телесмы всегда исполнялись. В полном объеме.
Урбана Горна, это было видно, судьбы династии Ягеллонов интересовали средне. Он ожидал других вестей. Прежде чем Тибальд Раабе как следует отдохнул, его снова отправили в мир.
После третьего воскресенья адвента начались первые бураны. Несмотря на это, Рейневан несколько раз ездил в Белую Церковь на встречу с Юттой Апольда. Учитывая холод, они не могли встречаться в лесу, поэтому «сходки» происходили с разрешения улыбающейся настоятельницы совершенно открыто в монастырском саду, на любопытных глазах одетых в серое кларисок. И в силу обстоятельств молодые люди ограничивались тем, что держались за руки. Настоятельница демонстративно прикидывалась, будто ничего не видит, но любовники не решались ни на что большее.
Мамун Малевольт, заглянувший «Под колокольчик» семнадцатого декабря, имел нечто добавить относительно монастыря. Нечто, ибо кое-что Рейневан знал и без него. Например, то, что церковь с побеленными стенами, которая названиеAlba Ecclesia[201]дала и всему лежащему рядом поселению, стоит здесь уже больше ста пятидесяти лет, что раньше село принадлежало хозяевам из Быченя. Когда тот род вымер, князь БолькоI Свидницкий, прапрадед Яна Зембицкого, подарил деревню стшелинским кларискам. И построил в Белой Церкви монастырчик. Препозитуру.
— Это не обычный монастырь и препозитура, — сообщил со странной гримасой Малевольт. — Белая Церковь, говорят, место наказания. Место ссылки. Для неблагонадежных монашенок. То есть таких, которые мыслят. Слишком много, слишком часто, слишком самостоятельно и слишком свободно. Кажется, там уже собралась истинная элита свободомыслящих.
— То есть? А Ютта?
— У твоей Ютты, — подмигнул мамун, — должны быть неплохие знакомства. Попасть в Белую Церковь — мечта большинства силезских монашенок и кандидаток в монашенки.
— Попасть в места наказания и изоляции?
— Ты что, недогадлив или как? Мы недавно разговаривали, о девушках и университетах, о том, что ни одно учебное заведение никогда, ни за что на свете не пустит девушекна свой порог. Но бабьи университеты уже существуют. Скрывающиеся по монастырям, таким именно, как Белая Церковь. Больше не скажу. Тебе должно этого хватить.
Больше сказал Урбан Горн спустя несколько дней.
— Университет? — поморщился он. — Что ж, можно и так назвать. Дошло до меня, что программа охватывает там науки, которых в других учебных заведениях не увидишь.
— Хильдегарда из Бингена? Кристина де Писан? Хм-м... Иоахим Флорасий?
— Мало. Добавь еще Мехтильду из Магдебурга, Беатриче из Назарета, Юлиану из Лиге, Бодонивию, Хадевийч из Брабанта. Добавь Эльзбет Стэнгл, Маргаретт Поретту и Бломардину из Брюсселя. И для красы Майфреду да Пировано, папессу гвилельмиток; с последними именами будь поосторожнее, если не хочешь наделать хлопот своей милой.
Снег шел и шел, мир утонул в белом пухе, до половины стен утонула нем и корчма «Под колокольчиком». Дороги завалило вконец. Рейневан, хошь — не хошь, вынужден был отказаться от поездок в Белую Церковь и встреч с Юттой де Апольда. Снежные завалы были такие, что даже самая пылкая любовь увязала в них и стыла.
В последнее воскресенье перед Рождеством бураны прекратились, засыпи осели, дороги немного проторились. И тогда, к огромной радости Рейневана, Тибальд Раабе привел из Гдземежа Шарлея и Самсона Медка. Приветствующие и обнимающиеся друзья разволновались до такой степени, что у них появились слезы в глазах, и даже Шарлей раза два шмыгнул носом.
Мгновенно нашлась парочка бутылей, а поскольку рассказывать всем было много чего, то двумя бутылями дело не обошлось.
После бегства из Тросок Самсон отыскал Шарлея, Беренгара Таулера и Амадея Батю, и все незамедлительно решили двинуться на поиски Рейневана. Понимая, что вчетвером они мало что могут сделать против черных всадников Грелленрота, они что было сил в конях помчались в Михаловицы — просить помощи у Яна Чапека. Чапек охотно согласился — похоже, больше чем судьба Рейневана его интересовал тот подземный проход, по которому сбежали Рейневан и Самсон из Тросок. Легко себе представить раздражение гейтмана, когда оказалось, что Самсон забыл расположение пещеры и отыскать ее не может. Искали целый день — безрезультатно. Раздражение Чапека возрастало. Когда Шарлей предложил вместо того, чтобы мотаться вверх и вниз по ручью, заняться наконец поисками следов Рейневана, разозлившийся гейтман сирот приказал своим возвращаться в Михаловицы, заявив компании, что дальше они могут шнырять одни.
— Мы уже искали сами, — вздохнул Шарлей. — Довольно долго. Добрались до Ештеда, под Роймунд и Хаммерштайн. Там нас опять отыскал Чапек, на этот раз в компании ЩепанаТлаха из Чешского Дуба. И прибывшего из Белой Горы посланца Флютека.
Гейтман Тлах, оказалось, получил известие от своего информатора в монастыре целестинцев в Ойбине. Тайна исчезновения Рейневана раскрылась. К сожалению, следовать за людьми Биберштайна компании уже дано не было. Прибывший из Белой горы посланец привез приказ немедленно возвращаться. Приказ был категорический, а поскольку за исполнением приказа должен был следить гейтман, группа двинулась в путь с эскортом. Вернее — под конвоем.
Под Белой Горой Неплах оставил только Шарлея. Самсон рвался двинуться в Силезию один, но демерит убедил его отказаться от поездки в одиночку.
— Долго, — ехидно усмехнулся он, — убеждать не пришлось. У нашего друга Самсона нашлись в Праге важные дела. И он посвящал им целые дни, разгуливая с рыжей Маркетой по Здеразе либо под Славянами. Или же просиживая с ней на Подскалье, откуда оба часами смотрели, как течет Влтава и как заходит солнце. Держась за ручки.
— Шарлей.
— А что? Может, вру?
—D'antico amor senti la gran potenza,— вспомнил цитату Рейневан, тоже не в состоянии сдержать смех. — Как она себя чувствует, Самсон?
— Гораздо лучше. Выпьем.
* * *
— Ходят слухи, — сказал Шарлей, щуря глаза от солнца, — что готовится рейд. Крупный рейд. Можно сказать — нападение. А можно сказать, война.
— Если ты был у Флютека под Белой горой, — потянулся Рейневан, — то наверняка знаешь, что готовится. Флютек не преминул тебя проинструктировать.
— Идет шумок, — не дал сбить себя Шарлей, — что тебе в этой войне предназначена весьма важная роль. Что, как говорят поэты, ты должен будешь оказаться в самой гуще событий... Из чего следует, что в гуще событий окажемся мы все.
Они сидели на террасе постоялого двора «Под колокольчиком», радуясь солнцу, приятно пригревающему, несмотря на легкий морозец. Снег искрился на подлесном склоне. Со свисающих с крыши сосулек лениво покапывала вода. Самсон, казалось, дремал. А может, и верно, дремал? Прошлую ночь они проговорили допоздна, и, пожалуй, совершенно напрасно он вытащил пробку из последней бутыли.
— В гуще военных действий, — тянул Шарлей, — к тому же долженствуя сыграть важную роль, невероятно легко получить по шее. Или по иной части тела. Невероятно легко, когда идет война, потерять какую-то часть тела. Случается, что этой частью оказывается голова. И тогда становится действительно скверно.
— Я знаю, куда ты клонишь. Прекрати.
— Выходит, ты читаешь мои мысли, так что добавлять ничего не надо. Ибо выводы, насколько я понимаю, ты уже вычитал.
— Вычитал. И заявляю: я борюсь за дело, за дело иду на войну и за дело сыграю ту роль, которая мне писана. Дело Чаши должно победить, на это направлены все наши усилия.Благодаря нашим усилиям и самоотверженности утраквизм и истинная вера восторжествуют, несправедливости придет конец, мир изменится к лучшему. За это я отдам кровь. И если потребуется — жизнь.
Шарлей вздохнул.
— Ведь мы не прячемся, — спокойно напомнил он. — Боремся. Ты делаешь карьеру в медицине и разведке. Я в Таборе продвигаюсь вверх по ступени войсковой иерархии и понемногу набираю добро. Малость уже насобирал. Служа Чаше, мы уже несколько раз ускользали из-под старухиной косы. И все ничего, только искушаем судьбу, лезем вслепую из аферы в аферу, и каждая следующая хуже предыдущей. Самое время серьезно поговорить с Флютеком и Прокопом. Пусть теперь молодые подставляют шеи в поле и на первой линии, мы уже заслужили отдых, сделали достаточно, чтобы остальную часть войны лениво пролежатьsub tegmine fagi[202].Возможно, за наши заслуги мы уже можем получить теплые штабные столики. Штабные столики, Рейнмар, кроме того, что они удобны и прибыльны, обладают еще одним неоценимым качеством. Когда все начнет раскачиваться, сыпаться и разваливаться, от таких столиков легко оттолкнуться, чтобы сбежать. И тогда можно с собой прихватить немало...
— Это что же может начать качаться и разваливаться? — насупился Рейневан. — Перед нами победа! Чаша восторжествует, настанет истинныйRegnum Dei[203]!За это мы боремся.
— Аллилуя, — подытожили Шарлей. — Трудно с тобой разговаривать, парень. Поэтому, отказавшись от аргументации, закончу кратким и деловым предложением. Слушаешь?
— Слушаю.
Самсон открыл глаза и приподнял голову, давая понять, что и он слушает тоже.
— Бежим отсюда, — спокойно сказал Шарлей. — В Константинополь.
— Куда?
— В Константинополь, — совершенно серьезно повторил домерит. — Это такой большой город у Босфора. Жемчужина и столица Византийского царства...
— Я знаю, что такое Константинополь и где он находится, — терпеливо прервал Рейневан. — Я спрашиваю, зачем нам туда ехать?
— Чтобы там поселиться.
— И зачем бы нам там поселяться?
— Рейнмар, Рейнмар, — с состраданием взглянул на него Шарлей. — Констан-ти-нополь! Не понимаешь? Великий мир, великая культура. Шикарная жизнь, изумительное место обитания. Ты — лекарь. Мы купили бы тебеiatreionвблизи ипподрома, вскоре бы ты прослыл специалистом по женским болезням. Самсона мы просунули бы в гвардию базилевса. Я, учитывая восприимчивую и не переносящую усилий натуру, не занимался бы вообще ничем... кроме медитации, карточной игры и случайного мелкого шулерства. После полудня мы ходили бы в Айя София помолиться о больших барышах, прогуливались бы по Мессе, ублажали бы глаза видом парусов на Мраморном море. В одной из таверн над Золотым Рогом откушивали бы плов из ягнятины и жареных осьминогов, обильно запивая вином с пряностями. Живи — не хочу. Только Константинополь, парни, нет, только Константинополь, только Византия. Оставим, говорю вам, заспиной Европу, эту темень и дичь, отряхнем омерзительную пыль с сандалий наших. Поедем туда, где тепло, сытно и благостно, где культура и цивилизация. В Византию! В Константинополь, город городов!
— Ехать на чужбину? — Рейневан знал, что демерит шутит, но поддержал его игру. — Покинуть землю отцов и дедов? Шарлей! А где патриотизм?
— Я, — Шарлей непристойным жестом указал где, — я человек светский.Patria mea totus hic mundus est.[204]
— Иными словами, — не сдавался Рейневан, —ubipatria, ubibene[205].Философия, достойная бродяги либо цыгана. У тебя есть отчизна, у тебя, как ни говори, был отец. Ты ничего не вынес из отчего дома? Никаких наук?
— Ну как же, вынес. — Шарлей показно возмутился. — Много знаний, жизненных и других. Множество мудрых максим, воспоминание о которых позволяет мне сегодня жить прилично. У меня, — он театральным жестом отер слезы, — у меня в ушах до сих пор звучит доброжелательный голос моего отца. Я никогда не забуду его драгоценных указаний, которые запомнил и которыми неизменно руководствуюсь в жизни. Например, после святой Схоластики надень толстые штаны. Или: из пустого и Соломон не нальет. Или: кто с утра хватанет, тому на весь денек хватит. Или...
Самсон фыркнул. Рейневан вздохнул. С сосулек капало.
Рождество Христово,Nativitas domini,отмечали «Под колокольчиком» действительно шумно, хоть только в своей компании. После недолгого потепления снова начались метели, заваленные снегом дороги снова отрезали постоялый двор от мира, впрочем, в такую пору вообще мало кто путешествовал. Кроме Рейневана, Шарлея и Самсона, кроме Фогельзанга, Урбана Горна и Тибальда Раабе, праздник отмечал хозяин «Колокольчика» Марчин Праль, который по этому случаю без сожаления урезал запасы своего погребка на несколько бочонков рейнских, мальтийских и семиградских вин. Жена хозяина, Берта, позаботилась о богатом и вкусном меню. Единственным гостем «извне» оказался мамун Йон Малевольт, который, ко всеобщему удивлению, прибыл не один, а в обществе двух лесных ведьм. Неожиданность была колоссальная, но отнюдь не малоприятная. Ведьмы оказались симпатичными женщинами эффектной внешности и поведения, и после того как был сломан первый лед, они были приняты всеми, включая напуганную вначале Берту Праль.
Ведьмы придали торжеству блеск еще и тем, что притащили с собой два большущих чана бигоса. Отличного бигоса. Определение «отличный» было здесь, впрочем, совершеннонедостаточным, да и само называние «бигос» было недостаточным и неадекватным. Приготовленное лесными колдуньями блюдо было истинным гимном во славу тушеной капусты, гимном, распеваемым совместно с лаудой в честь копченой грудинки и солонины, псалмом во славу дичи и дифирамбом жирному мясу, мелодичной и полной любви канцоной сушеным грибам, тмину и перцу.
Исключительно точно всей этой поэзии соответствовала привезенная Малевольтом полынная водка. Прозаичная, но эффективная.
Зима, уже и в декабре ядреная, лишь послеCircumcisio Dominiпоказала, на что способна. Бураны набрали силу, несколько суток не прекращая валило днем и ночью. Потом небо прояснилось, из-за туч пробилось бледное солнце. И ударил мороз. Он прихватил с такой силой, что мир, казалось, застонал. И замерз, окоченев.
Мороз был такой, что, даже выходя по нужде или по дрова, можно было крепко обморозиться. На Горна и Тибальда, которые на Трех Царей решили выехать, смотрели как на сумасшедших. Но Горн и Тибальд выехали. Им было необходимо.
Был год 1428-й.
Урбан Горн вернулся восемнадцатого января. Будоражащая весть, которую он привез, вырвала компанию из сонной зимней апатии.
На князя Яна Зембицкого совершили покушение. На Трех Царей, в день Откровения Господня. Когда князь после мессы выходил из церкви, покушавшийся пробился сквозь стражу и кинулся на него со стилетом. Ян уцелел исключительно благодаря самоотверженности двух своих рыцарей: Тимотия Фон Рисина и Ульрика фон Сейфферсдорфа, которые заслонили его собственными телами. Рисину даже достался предназначенный князю удар, этим воспользовались другие, обезоружившие нападавшего. Им оказался не кто иной, как Гельфрад фон Стерча, рыцарь, несколько лет пропадавший где-то в чужих краях, которого все, в том числе и собственный род, считали мертвым.
Слух о событии мгновенно облетел Силезию. Мало кто сомневался относительно мотивов Гельфрада Стерчи, ведь все знали о романе князя Яна с женой рыцаря, прелестной бургундкой Аделью. Все знали, как беспощадно князь Ян поступил с бывшей любовницей при окончании романа, все знали, какой смертью умерла Адель в результате этого поступка. И хотя никто, разумеется, действий Гельфрада не одобрял и не пытался оправдать, в рыцарских бургах и заставах проблему обсуждали долго и серьезно. И постарались, чтобы весть о дискуссиях дошла до Зембиц, И хотя разъяренный князь требовал для покушавшегося жестокой казни с применением жутких мучений, ему пришлось под влиянием общественного мнения сбавить тон. За Гельфрада встали не только ближайшие родственники: Хаугвицы, Баруты и Рахенау, но и все другие владетельные рыцарские роды Силезии. Гельфрад Стерча, было заявлено, является рыцарем, причем рыцарем старинного рода, а действовал он в ослеплении, вызванном уроном, нанесенным его чести, а кто виновен в нанесении урона, известно. Князь Ян взбеленился, но советники быстро отговорили его от садистской казни. Дни, когда в любой момент можно ожидать гуситского нападения, заявили они, неподходящее время для того, чтобы восстанавливать против себя рыцарство. Так что сторону разъяренного князя держал один лишь, еще болееярый, вроцлавский епископ Конрад, возражал против тезы оскорбления чести, создавал из всего дела политическую аферу, утверждал, что Гельфрад Стерча действовал по гуситскому наущению, и требовал для него жестокой смерти за измену государству, колдовство и еретичество. Стерча, кричал епископ, действовал из побуждений столь же политических, как и подлец Хрен, убийца чешинского епископа Пшемыка, поэтому должен быть пален огнем и рван клещами. Однако силезское рыцарство не хотело и слышать ни о чем подобном, стояло твердо на своем и победило. Да так, что еще немного — и Гельфрада даже не сожгли бы, а просто изгнали. Ни на какое более строгое наказание силезские рыцари не соглашались. Так что, сколько бы ни бесились князь Ян и епископ, Гельфрад Стерча остался бы в живых, если б не мелкий факт. На суде рыцарь не только нераскаялся, но и заявил, что никакое изгнание не удержит его от дальнейших покушений на жизнь князя, что он не уснет, пока не прольет его вражьей крови. И отказаться от своих слов не пожелал. Против такогоdictumу силезских вельмож уже аргументов не оказалось. Они умыли руки, а Ян Зембицкий с величайшим удовольствием осудил рыцаря на смерть. Путем отделения головы от тела мечом. Приговор исполнили быстро, пятнадцатого января, в четверг, перед вторым воскресеньем после Епифании. Гельфрад Стерча шел на смерть спокойно, энергично, но без ботинок. С эшафота не произнес ни слова. Только взглянул на князя Яна и проговорил одну фразу по-латыни.
— Что? — глухо спросил Рейневан. — Что он сказал?
—Hodie mihi, cras tibi.
Рейневан не сумел скрыть подавленности, это слишком бросалось и в глаза. Чувствуя потребность открыться, освободиться от гнетущего его груза, он рассказал друзьямвсе. Об Адели, князе Яне, Гельфраде Стерче. О мести. Никто не прокомментировал. Кроме Дроссельбарта.
— Говорят, месть — это наслаждение, — заявил тощага. — Но обычно это бывает наслаждение идиота, упивающегося мечтами о наслаждении. Только идиот кладет голову на колоду, если может не класть.Hodie mihi, cras tibi,что сегодня мне, то завтра тебе. У тебя вспыхнули глаза при звуке этих слов, Рейнмар из Белявы, я заметил это. Знаю, о чем ты думаешь. И прошу об одном: не будь идиотом, можешь это пообещать? Всем нам?
Рейневан кивнул.
Так же неожиданно и резко, как некогда мороз, нынче наступило потепление. Истосковавшийся Рейневан оседлал коня и помчался галопом в Белую Церковь. Галопа было меньше, труднейшего преодоления тающих сугробов — больше. Поездка отняла несколько часов. А в конечном счете он услышал от привратницы, что Ютта уехала на свадьбу сестры и находится в Шёнау.
В Шёнау Рейневан поехать не мог. Слишком велик был риск. Вернулся в Гдземеж в сумерки. А наутро ему пришлось распрощаться с Йоном Малевольтом, мамуном-анархистом.
— А не остаться ли тебе, с нами, — спросил он мамуна, когда тот выводил из конюшни свою косматую коняшку. — Не вступить ли с нами в союз? То, в чем ты помогал Тибальду,имеет естественные последствия. Ты не хотел бы принять в них участия?
— Нет, Рейневан, не хотел бы.
— Но ведь ты утверждал, что стоишь за революцию, что поддерживаешь порывы. Что пора изменить старый порядок, сдвинуть с основ глыбу мира. Оставайся с нами. Мы изменим порядок, а глыбу мира, поверь, крепко тряханем. В любой момент...
— Знаю, — прервал Малевольт, — что начнется в любой момент. Я прислушивался к вашим разговорам, глядел в ваши глаза, когда вы говорили о войне. Я всем сердцем за революцию и за анархию, всей душой поддерживаю движение и перемены. Однако не рискну принять личное участие в этом процессе. В революционной борьбе за изменения изменяешься сам. Необходима большая сила, чтобы сдержаться, не превратиться в... Во что-то, во что превращаться не следует. Я не уверен в своих силах и самоконтроле. Поэтому предпочитаю отойти в сторонку. Баста! Но вам... Тебе... Желаю успеха. Прощай, Рейневан.
Мамун покинул их, но кое-что от себя оставил. Спустя несколько дней Рейневан увидел Самсона Медка, разучивающего на гумне удары и тычки гёдендагом, окованной фламандской палкой. Самсон и Малевольт, пришедшиеся по душе друг другу, часами резались в карты и кости, так что гёдендаг мог быть выигрышем в игре. Мог это быть и подарок, презент на прощание.
Рейневан не спрашивал.
В день святого Винцентия, праздника почитаемого в Силезии сопокровителя вроцлавского кафедрального собора, в Гдземеж явился голиард Тибальд Раабе. Похоже, он обошел всех своих информаторов, потому что наконец привез вести из Чехии. Колин, сказал он, наконец капитулировал. После восьмидесяти четырех дней осады, во вторник перед святым Фомой, пан Дзивиш Божек из Милетинка сдал город при условии свободного выхода гарнизона. Прокоп условие принял. Он устал от осады. И планировал другое.
— Прокоп, — докладывал голиард, — уже мобилизует Табор, сирот и пражан. Рейд в Венгрию — верняк.
Тибальд уехал снова. Его не было очень долго, до самого воскресеньяInvocavit[206],когда он вернулся. С новыми сведениями. Как и ожидалось, войско под командованием Прокопа и Ярослава из Буковины ударило на Угерский Брод, а оттуда на мадьярские земли. Были захвачены и сожжены одна за другой Сеница, Скалица, Орешаны, Модра, Пезинок и Юр, а в Попельную среду, восемнадцатого января, чехи подошли к самому Пресбургу, пустили с дымом пригороды и все окружающие села. С телегами, полными трофеев, двинулись в обратный путь. Прошли, вызывая ужас у жителей, мимо Трнавы и Нового Мяста над Вагом. Никто не отважился преградить им дорогу или вступить с ними в бой.
— А в Мораву, — многозначительно продолжал Тибальд, — тем временем прибыли из Чехии сильные подкрепления. Боевые отряды из Нимбурка, Сланого, Уничева и Бжеслава.
— Стало быть, — свергнул зубами Бисклаврет, — очередь за Силезией.
— Пришло наше время, — кратко заметил Дроссельбарт. — Готовимся.
— Готовимся, — эхом повторил Урбан Горн.
Они готовились. Днями и ночами сидели над картами, планировали. Бисклаврет и Жехорс выехали, взяв с собой вьючных лошадей, и через два дня вернулись с грузом, большим и побрякивающим. На глаз в нем было несколько десятков гривен.
Рейневан снова съездил в Белую Церковь, но и на этот раз Ютты в монастыре на застал. Получалось, что зима снова разлучила только что соединившихся любовников.
Продолжался Великий пост. Прошел святой Матвей, заканчивающий зиму. Поговорка не солгала. Зима кончалась, у нее уже не было сил сопротивляться дальше. Тронутые теплым южным ветром снега растаяли, из-под них выглянули белые колокольчики подснежников. В воздухе запахло весной.
С ветром и ароматом вернулся Тибальд Раабе. Увидев его приближение, они поняли: началось.
— Началось, — подтвердил, сверкнув глазами, голиард. — Началось, господа! Прокоп ударил! В масленицу перешел границу Опавского княжества.
— Значит, война.
— Война, — как эхо повторил Урбан Горн. —Deus pro nobis![207]
— А если с нами Бог, — глухо договорил Дроссельбарт, — то кто же против нас?
Ветер дул с юга.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ,в которой в Силезию вступает Табор, Рейневан начинает диверсионную деятельность, а князь Болько Волошек замахивается на колесницу истории.
На встречу с Табором отправились Рейневан, Урбан Горн и Жехорс. Бисклаврет и Дроссельбарт поехали к Глухолазам и Нисе, чтобы заниматься черной пропагандой и сеять панику. Шарлей и Самсон должны были присоединиться позже.
Вначале ехали трактом на Рачибуж, по Краковской дороге. Однако вскоре, за Прудником, начались неприятности — дорогу полностью запрудили беженцы. В основном из-под Озоблоги и Глубчиц, откуда, как с тревогой в глазах утверждали беженцы, гуситов уже видно. Путаные, рваные сообщения говорили о сожжении Остравы, разграблении и уничтожении Гуквальдов. Об окружении Опавы. Гуситы, бормотали дрожащими голосами беглецы, идут жуткой силой, тьмой невидимой. Слыша это, Жехорс по-волчьи щерился. Пришлоего время. Время сольных номеров черной пропаганды.
— Идут гуситы! — крикнул он проходящим мимо беженцам, изменяя голос так, чтобы в нем звучала паника. — Жуткая сила! Двадцать тысяч вооруженного люда! Идут, жгут, убивают! Бегите, люди! Смерть близится! Они уже здесь, здесь! Их уже видно. Сорок тысяч гуситов! Никакая сила их не удержит!
Вслед за беженцами и их телегами, перегруженными пожитками, на дорогах появилась армия. Явно тоже бегущая. Рыцари, копейщики и стрелки с достаточно угрюмыми минамислушали сообщения о надвигающихся пятидесяти тысячах гуситов, сведения, выкрикиваемые искусственно паническим голосом и плотно нафаршированные перевранными либо полностью выдуманными цитатами из Апокалипсиса и книг пророков.
— Идут гуситы! Сто тысяч! Горе нам, горе!
— Хватит, — проворчал Горн. — Притормози малость. Перебор — вреден.
Жехорс притормозил. Впрочем, уже некого было агитировать, дорога опустела. А спустя некоторое время они заметили два совершенно одинаковых столба черного дыма, вздымающихся высоко в небо из-за стены леса.
— Новая Цереквия и Кетж, — указал головой один из последних беженцев, едущий вместе с женой и монахом-миноритом на телеге, полной имущества и детей. — Уже вторые сутки горят. Там, наверно, кучи побитых людей лежат...
— Это кара Божья, — сказал Жехорс. — Бегите, люди, да побыстрее! И подальше. Потому как, истинно глаголю вам, будет как нападение тому лет двести: дойдут вороги аж до Легницы. Так нас Бог карает. За грехи священников.
— Это что ж вы говорите?! — возмутился монах. — Какие грехи? У вас что, разум помешался? Не слушайте его, братья! Это ложный пророк! Или предатель!
— Бегите, добрые люди, бегите! — Жехорс подогнал коня, но еще повернулся в седле. — А монахам и попам не верьте! И воду в пригородах не пейте! Епископ вроцлавский приказал колодцы травить!
* * *
Они миновали притихшие в ужасе Глубчицы, ехали дальше, держа справа Опавские горы и массив Толстого Есёника. Направление указывали дымы, которых становилось все больше. Горели уже не только Новая Цереквия и Кетж, но и по меньшей мере пять других поселений.
Выехали на взгорье. И увидели двигающийся Табор. Длинную колонну конницы, пехоты, телег. Услышали пение.Slyste rytieri bozi, pripravte se jiz k boji,chvalu bozi ku pokoji statecne spievajte!Antikristus jiz chodi, zapalenu peci vodi,knezstvo hrde jiz plodi, pro Buoh znamenajte!
Впереди едут хорунжие, над ними развеваются знаки. Знамя Табора — белый с золотой Чашей и девизом«veritas vlncit»[208].И вторая хоругвь, полевых войск, тоже белая, на ней вышиты красная Чаша и золотая облатка, окруженные терновым венком.
За хорунжими едут командиры. Покрытые пылью и славой воины великие вожди. Прокоп Голый, которого легко узнать по фигуре и огромным усищам. Рядом с ним Маркольт из Браславиц, знаменитый таборитский проповедник и идеолог. Он, как и Прокоп, поет, и так же, как на Прокопе, на нем меховой колпак и шуба. Поет также Ярослав из Буковины, командующий полевыми войсками Табора. Поет, чудовищно фальшивя, Ян Блех из Тешницы, гейтман общинных войск. Рядом с Блехом едет, но не поет, на боевом жеребце Блажей из Кралуп в тунике с большой красной Чашей на латах. Рядом Федька из Острога, дерущийся рядом с гуситами русский князь, атаман и дебошир. Дальше следуют вожаки городских рекрутов: Зигмунт из Вранова, гейтман Сланого и Отик из Лозы, гейтман Нимбурка. За ними — союзник таборитов, рыцарь Ян Змрзлик из Свойшина, в полных доспехах, на щите герб: три красные полосы на серебряном поле. Два едущих бок о бок со Змрзликом рыцаря также носят гербы. Польская Венява, черная буйволиная голова красуется на золотом щите Добеслава Пухалы, ветерана Грюнвальда, ведущего хоругвь, состоящую из поляков. На щите у Яна Товачовского из Чимбурка красные и серебряные зубцы. Он командует сильной ратью моравцев.Trava, kvietie i povietrie, plac hluposti cloviecie,zlato, kamenie drahe, pozelejte s nami!Anjele archanjele, vy kristovi manzele,trony, apostolove, pozelejte s nami!
Ветер дул от Есёника. Было одиннадцатое марта 1428 года Господня. Четверг перед воскресеньемLetare[209],которое в Чехии называют Дружебным.
Конный разъезд. Легковооруженные в капалинах и саладах, с рогатинами.
— Урбан Горн и Рейнмар из Белявы. Фогельзанг.
— Знаю, кто вы, — не опускает глаз командир разъезда. — Вас ожидали. Брат Прокоп спрашивает, свободна ли дорога. Где неприятельские войска? Под Глубчицами?
— Под Глубчицами, — насмешливо улыбается Урбан Горн, — нет никого. Дорога свободна, никто ее вам не преградит. В округе нет никого, кто осмелился бы.
Глубчицкие пригороды полыхали, огонь быстро поедал соломенные крыши. Дым совершенно застил город и замок — объект хищных взглядов таборитских командиров. Прокоп Голый заметил эти взгляды.
— Не трогать, — повторил он, выпрямляясь над поставленным посреди кузницы столом. — Не трогать больше ни Глубчиц, ни окружающих деревушек. Князь Вацлав погорельные выплатил. Договор заключен. Мы слово сдержим.
— Они, — буркнул проповедник Маркольт, — свое не сдерживают.
— А мы сдержим, — обрезал Прокоп. — Ибо мы Божьи воины и истинные христиане. Выдержим слово, данное князю глубчицкому, наследнику Опавы. Во всяком случае, до тех пор, пока хозяин Опавы будет держать свое. Но если предаст, если выступит против нас с оружием в руках, то, клянусь именем Господа, унаследует только дым и пепел.
Из присутствующих в превращенной в штаб кузнице командиров некоторые улыбнулись при мысли о резне. Ярослав из Буковины расхохотался в открытую, а Добко Пухала радостно потер руки. Ян Блех ощерился. Очами души своей уже видя, кажется, пожары и убийства. Прокоп заметил все.
— Мы идем в епископские земли, — заявил он, упираясь кулаками в покрывающие стол карты. — Там будет что жечь, будет что брать.
— Епископ Конрад, — проговорил Урбан Горн, — вместе с Путой из Частоловиц стягивает войска под Нисой. На помощь им идет Ян Зембицкий. Подходит также Рупрехт, князь Любина и Хойнова. И его брат, Людвик Олавский.
— Сколько их будет вкупе?
Горн взглянул на Жехорса. Жехорс кивнул, знал, что все ожидают, какими сведениями похвалится прославленный Фогельзанг.



Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 [ 24 ] 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?

 

ВЫБОР ЧИТАТЕЛЯ

главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

СЛУЧАЙНАЯ КНИГА
Copyright © 2004 - 2022г.
Библиотека "ВсеКниги". При использовании материалов - ссылка обязательна.